обернулось мерзкой ложью.
Острота собственных чувств меня удивляет. Разве можно за месяц настолько сильно прикипеть к четырем стенам и крыше? Кажется, да.
О разлуке с Санни думать и вовсе не хочется. Ни о чем не подозревая, она вертится в моих руках, требуя возвращения на пол. Мне приходится подчиниться. Отогретая кошачьей тушкой грудная клетка вновь выстывает изнутри. Солнечный день за окном ощущается издевкой.
Несколько минут я стою посреди гостиной как на распутье и не знаю, как следует поступить. В мыслях сумбур, в теле — тяжесть и бессилие.
Что же мне делать?
В конце концов я вынуждено признаю, что принимать решения прямо сейчас — плохая идея. Мне нужно остыть. Провести анализ имеющихся у меня опций, прежде чем двигаться дальше.
Оставаться в доме Влада унизительно и тревожно, но ехать в отель и снимать номер на его же деньги — еще хуже. В такси я прошерстила свои собственные банковские счета и тогда же поумерила пыл: хорошо, если моих сбережений хватит хотя бы на месяц самостоятельной жизни в ЛА.
Вскоре размышления о будущем сменяются более насущным поиском прописанных доктором Питерсоном таблеток. На фоне непомерного стресса у меня разыгрывается на редкость скорая и мучительная мигрень: голова взрывается пульсирующей болью при малейшем движении, шея и плечи пылают огнем, тошнота грозит в любое мгновение превратиться в рвотный приступ.
Лекарство находится на кухне в шкафчике, но ясно, что помочь мне оно уже не сумеет: ошарашенная навалившейся правдой, начало приступа я пропустила, за что теперь буду расплачиваться следующие часов двенадцать, а может, и больше. Впрочем, сегодня мигрень кажется мне едва ли не подарком судьбы: эта боль привычна и успешно отвлекает даже от самых тяжелых и важных переживаний.
Добравшись до спальни и задернув шторы, я переодеваюсь в пижаму и осторожно опускаюсь на кровать. Остается надеяться, что почти бесполезные теперь таблетки хотя бы вызовут сонливость и на несколько часов избавят меня от необходимости испытывать как физическую, так и душевную боль.
Так и происходит. Я постепенно погружаюсь в дремоту и в скором времени засыпаю.
Меня будит резкий грохочущий звук. Телефон остался на кухне, так что о фазе суток я могу догадываться только по виду за окном, где, кажется, уже рассеиваются предрассветные сумерки. В доме снова стоит тишина, но мне неспокойно. Вдруг Санни что-нибудь разбила внизу?
Я спускаюсь на первый этаж и присматриваюсь. В кухонной зоне горит свет.
Через гостиную мой взгляд встречается с дымчато-серым. Тяжелым и мрачным.
— Кристина, — произносит Влад, констатируя мое присутствие. Сдержанно и настороженно, словно ждет от меня какой-нибудь крайне эмоциональной реакции.
На полу в метре от него лежит расколотая на несколько частей кружка, под ней — темным пятном расползается кофе. Лишь в последнее мгновение я останавливаю себя и не озвучиваю вслух наполненное беспокойством замечание — не мое дело, что Влад злоупотребляет кофеином посреди ночи.
— Нам нужно поговорить. — Откладывать беседу до утра мне уже не хочется. Сонливости нет, мигрень утихла, а провести в подвешенном состоянии еще несколько часов подобно пытке. Чем быстрее мы расставим все точки над «и», тем лучше.
— Уверена, что нам стоит начинать сейчас? — Опустившись на одно колено, Влад собирает с пола осколки и вытирает бумажной салфеткой остатки кофе.
Тридцать секунд спустя его любимая кружка отправляется в мусорное ведро. На меня Влад старательно не смотрит.
— Да, — отвечаю я коротко, продолжая за ним наблюдать. С холодным научным интересом и не откликающимся на зов сердцем.
Вернувшиеся накануне воспоминания существуют будто отдельно от воспоминаний, обретенных за последний месяц, и Влад словно тоже имеет две разные ипостаси в моей поврежденной голове. Сложить их воедино кажется противоестественным действием.
Я не могу поверить, что целовала его — самозабвенно и со страстью, — и подставлялась под его губы со столь острым отчаянием, будто без него невозможна сама жизнь.
Я не хочу помнить, как кончала, сжимая в себе его пальцы.
Как хотела большего.
Как его взгляд, безумный и исполненный оголтелого желания и неверия, сводил меня с ума, потому что никто и никогда так на меня не смотрел.
Однако куда больнее помнить о другом.
О совместных завтраках и ужинах. О случайных неловких прикосновениях, вызывающих в теле сладкий всплеск волнения и предвкушения. О долгих разговорах о кино и книгах, где совпадений между нами было непозволительно много.
О первом свидании в ресторане на берегу океана.
А танго на пляже.
О первом поцелуе.
О том, как билось в груди сердце, когда я писала Владу сообщение с благодарностью за букет. Как мысли в голове путались, подчиняясь его манипуляциям, внушая мне чувство, которого на самом деле не было.
О том, как мы обменивались кольцами и я верила, что действительно смотрю в глаза тому, кого люблю. Кого нарекла своим мужем и с кем приняла решение прожить до конца своих дней.
Все было враньем. Гадкой подлостью воспользовавшегося моим уязвимым положением человека.
Человека, которого я не считала другом, но которому раньше немного доверяла. Мне не пришло бы в голову делиться с Владом секретами или рыдать на его плече, как не пришло бы в голову и ждать от него удара в спину. Ведь он был лучшим другом Глеба. И одной из констант в моей жизни.
— Сделать тебе кофе? — Глухой голос Влада выдергивает меня из губительного болота эмоций.
Я вздрагиваю и спешу отказаться.
— Нет, спасибо. — Не хочу провоцировать второй виток мигрени и принимать из рук Влада что-либо — тоже.
Наверное, уловив в моем голосе неприятие, он молча уходит к кофемашине и не озвучивает альтернативных предложений. Я жду. Не разговаривать же со спиной.
На нем прежняя одежда. Волосы до сих пор взъерошены, полы рубашки неаккуратно выбиваются из пояса брюк, рукава закатаны до локтей — неравномерно и с явным невниманием к внешнему виду.
В раковине обнаруживается несколько пустых кружек — наверняка из-под кофе. Но ни одной тарелки, кроме завалявшихся еще с нашего завтрака, случившегося будто в другой жизни, в поле моего зрения нет. Он не ел с самого утра?
Впрочем, у меня аппетита нет до сих пор. Как и сил сочувствовать переживаниям Влада. Жертва здесь не он.
Наконец, Влад оборачивается ко мне лицом и застывает, прислонившись бедром к краю кухонной тумбы. Дымчато-серый взгляд впивается в мое лицо.
— Зачем? — говорю я с вызовом в голосе.
На этот вопрос у меня ответа нет, и я хочу его получить. Прямо сейчас. Потому что придумать поступку Влада здравое объяснение самостоятельно мне не удалось.
Вот только
