в верности своим ценностям и сам Сиэтл.
Надеюсь, ты хорошо проведёшь время.
Одетт.
— Одетт, — усмехнулся я, разглядывая цветы, которые она мне отправила.
Она собирается делать это каждый раз, как я отправлю ей букет? У нас начнётся «цветочная война»? А её выбор стихотворения… настолько вольно трактовать текст Хьюза — это было, мягко говоря, неожиданно.
Покачав головой, я хотел отправить ей письмо, но не захотел ждать, хотелось получить ответ сразу. Поэтому достал телефон и набрал сообщение.
Гейл: Ральф Уолдо Эмерсон писал: «Земля смеётся цветами». Я смеюсь над твоими.
Одетт: Если ты будешь смеяться над моими цветами, я выброшу твои.
Я расхохотался, откинувшись на спинку дивана.
Гейл: Теперь ты цитируешь саму себя? Хотя, знаешь, это всё же лучше, чем воровать стихи мистера Хьюза и переворачивать их смысл.
Одетт: Разве не в этом красота поэзии — в том, что каждый интерпретирует её по-своему?
Гейл: Нет, красота поэзии — в искреннем выражении сердца. Поэтому меня так тронуло, что ты не только нашла стихотворение для меня, но ещё и отправила его с цветами. Я никогда не получал такого подарка.
Одетт: Не делай поспешных выводов. Я просто хотела этим сказать «спасибо, но не присылай цветы на рассвете. Они разбудили меня». Не более того.
Гейл: То есть, если я буду выбирать более подходящее время, цветы продолжат тебя радовать?
Одетт: Я этого не говорила. Ты ужасно раздражаешь.
Гейл: Но ты и не сказала обратного. И да, я знаю. Но ты тоже раздражаешь.
Одетт: Чем это я раздражаю?
Я улыбнулся и написал.
Гейл: Чем раздражаешь? Да ты изводишь меня! Позволь мне сосчитать. Первое: ты изводишь меня своим видом. Твоё лицо преследует меня днём и ночью. Второе: ты изводишь меня своей силой. Твой ум равен моему — наносит удар за ударом. Третье: больше всего ты изводишь меня тем, как легко заставляешь меня улыбаться.
Стихотворение, мягко говоря, было не ахти, но отправить его было приятно. Как я и ожидал, она не знала, что ответить. Три точки в чате то появлялись, то исчезали, выдавая её раздумья.
Одетт: Напиши мне стих, спой мне песню, расскажи всему миру о моей красоте, танцуй для меня от заката до рассвета. Люди скажут, что мне повезло, раз ты у меня есть. Но я спрошу: любил ли ты так, как писал, как пел, как рассказывал, как танцевал?
Я застыл, уставившись на экран. Её слова, словно ледяной поток, пронзили меня до самых пят. Я всего лишь шутил, а она нанесла удар, от которого любая моя реакция теперь казалась бы жалкой.
Она добавила.
Одетт: Тебе не нужно продолжать льстить мне или присылать цветы, Гейл. Это приятно, но если будешь делать это слишком часто, я начну думать, что ты просто притворяешься и используешь свои ухажёрские приёмы.
Гейл: Окей.
Она больше не отвечала, и я был немного рад этому, потому что мысли всё ещё не утихли. Я взглянул на её цветы. Она писала, что они символизируют стойкость в верности своим священным ценностям. Это определённо было про неё.
— Всё в порядке, сэр? — спросил Искандар.
— Она снова вас отвергла? — слишком радостно поинтересовался Вольфганг.
Я бросил на него взгляд, и он мгновенно ушёл на кухню.
Искандар, однако, остался стоять на месте и внимательно смотреть на меня. Я только сейчас заметил, что он сменил одежду. Когда? Как? Видимо, я настолько погрузился в переписку с ней, что не обратил внимания.
— Она меня не отвергла, — сказал я, вставая с дивана и подходя к цветам.
Она просто напомнила мне, что слова пусты, если в них нет чувства.
Взрослея в стенах дворца, я привык к лести, особенно в детстве. Люди говорили мне, какой я красивый, умный, талантливый. Но вскоре я понял: даже если бы я был уродливым, глупым или неспособным, они всё равно льстили бы мне.
Это заставило осознать: мне не нужно прилагать больших усилий, чтобы быть лучше других. Просто потому, что я принц, все считали меня великим. Друзья, женщины — всё было просто. Стоило лишь сказать несколько комплиментов и сделать подарок, и они оставались рядом, пока я сам не уставал от них и не уходил. Я говорил себе, что это я теряю к ним интерес. Но, думаю, я всегда знал — это не люди мне надоели, а их фальшь. За их действиями скрывалось лишь желание быть ближе к королевской крови. Они брали всё, что я давал, и взамен предлагали пустые слова.
Но Одетт не нужна была корона, и её слова не были пустыми.
— Думаю, сегодня она не захочет меня видеть. Поэтому давайте отправимся в город, — сказал я, поднимая один из цветов и вдыхая его аромат.
— Сэр…
— Я не собираюсь сидеть здесь весь день и ждать её. Я ведь не под домашним арестом. Найдите способ, — ответил я, ставя цветок на место.
Мне нужен был свежий воздух, прогулка по её городу. Может быть, это поможет мне понять, что ещё я могу сделать для этой женщины. Она оказалась куда сильнее, чем я ожидал.
— Может, мне найти место, куда мы могли бы поехать на выходных? — размышлял я вслух.
— На этих выходных это не получится. У неё концерт в пятницу, и у меня уже есть билеты, — ответил Вольфганг.
Мы с Искандаром одновременно уставились на него, пока он переписывался в телефоне. Поняв, что мы не отвечаем, он поднял глаза и посмотрел то на меня, то на Искандара.
— Что?
— Почему у тебя уже есть билеты на её концерт? — спросил я.
— Я подумал, что вам, возможно, захочется сходить, и увидел, что она скоро выступает, поэтому решил проявить инициативу. Я ваш личный секретарь, чтобы предугадывать ваши потребности, — ответил он.
Что-то тут было не так. Однако я решил оставить это.
С выходными всё было понятно. Но что мне делать до пятницы?
Глава 15
Одетт
Я проснулась и обнаружила ещё одно письмо. Без цветов, просто письмо, которое моя мать почему-то решила положить рядом с подушкой. Оно гласило.
3 ноября
Дорогая Одетт,
«Кто-то говорит, что луна и солнце воюют,
другие утверждают, что они супруги на небесах.
Но что, если они ни то, ни другое?
Что, если это просто горящие и замерзающие камни?
Горящие и замерзающие.
Что тогда скажут те, кто говорил?»
Первое стихотворение, которое я когда-либо написал, было именно этим — не смейся. Я знаю, оно не очень хорошее. И я не знаю, почему
