пути человека, оказывается, такие красивые! Мне вообще все в нем нравится. Боже мой, я влюбилась в него как девчонка! Я не могу без него. Не могу…
За окнами валит снег — крупные хлопья кружатся в воздухе, падают, садятся на стекло и тают. Мороз прижимает город к земле, а у нас за столиком какая-то своя атмосфера.
Это очень и очень сложно. А он не собирается мне помогать… Что угодно — прикрыть, подставить плечо, заслонить собой от всех бед — это всегда пожалуйста. А вот сделать выбор я должна сама, да? Если еще не поздно…
— Что, Алла?
— Ты невозможный, — с легкой улыбкой качаю из стороны в сторону головой. Хасан хмыкает.
— Почему? Только потому, что не готов прятаться и делить тебя?
Меня пробирает до костей. Его слова звучат спокойно, почти насмешливо, но в них столько от истинного мужчины…
— Ты говоришь так, будто я уже твоя, — пытаюсь отшутиться, но голос предательски дрожит.
— А разве нет? — его скользящий по мне взгляд спокойный и в то же время такой пристальный, что мне хочется спрятаться от него под стол.
Хватаю чашку, чтобы занять чем-то руки. Чай давно остыл, но горячо всё равно — от него, от этих слов, от самой себя. Наш разговор повторяет тот, что однажды уже случился. Хасан не говорит ничего нового. Но через призму последних событий все видится иначе. Я в ужасе от того, насколько близка к тому, чтобы броситься с головой в омут. Пытаясь убедить скорей себя, чем его, шепчу срывающимся голосом:
— Но это же неправильно.
— Неправильно тратить годы на то, чего давно уже нет, — отвечает он тихо.
Снежинки приникают к окну, будто подслушивая нашу беседу. И мгновенно тают… Ну, прям как я — ах, какой мужик! Мир вокруг замирает. Становится тихо-тихо. В этой тишине так отчетливо слышно, как плачет моя душа.
— Ты требуешь невозможного, — осуществляю еще одну попытку, но в моем голосе уже вообще нет уверенности.
— Я не требую, — Хасан слегка пожимает плечами. — Я просто озвучиваю правду. А что с ней делать — решать тебе.
Это страшнее всего. Он не приказывает, не уговаривает, не давит. Просто ставит передо мной зеркало, в отражении которого я вижу себя такой, какой быть не хочу. Лгуньей. Трусихой. Женщиной, которая пошла на поводу у собственного сердца, но оказалась совершенно не готова к последствиям этого шага.
Легкие печет. Я в отчаянии хватаю ртом воздух и выталкиваю обратно вместе с немыслимыми, но такими правильными словами:
— Хорошо. Я… разведусь. Но пожалуйста, не сейчас! Давай отложим это до свадьбы? У Миланы сейчас и без того сложный период.
Хасан смотрит все так же спокойно и внимательно. Он словно прикидывает шансы, что я не возьму эти слова обратно. А когда понимает всю серьезность моих намерений, его взгляд меняется кардинально. Он становится мягче, теплее. И эта направленная на меня теплота, эта неприкрытая больше любовь, эта нежность стоят всего на свете. Плевать, если такие мысли делают меня абсолютно беспечной дурой. На все плевать…
— Я умею ждать, — говорит он. — Если так тебе будет легче.
Может быть, потом я себя возненавижу. Даже наверняка… Но пожалею ли? Нет, никогда. Это ясно, как божий день. Оглядевшись по сторонам, просовываю руку под скатерть, умоляюще на него глядя. Хасан меняет положение и встречает мою ладошку, крепко переплетая под столом наши пальцы.
Жмурюсь, впитывая в себя его силу. Едва касаясь, глажу… Пальцы дрожат. Чтобы испытать абсолютное счастье, мне достаточно одного его прикосновения. Если бы не жадность, я могла им и ограничиться, серьезно. Но аппетиты растут.
— Тебе, наверное, надо идти… — шепчу, не зная, когда теперь мы увидимся, и не желая его отпускать. Хасан поворачивает запястье, чтобы взглянуть на часы.
— Да.
Он неохотно разжимает пальцы, чтобы достать бумажник. Надо что-то сказать. Как-то отвлечься, иначе я просто зарыдаю…
— Ты знаешь, что эта девица отморозилась?
— М-м-м?
— Девица, которая заявила, что у нее ребенок от нашего Адиля.
— И что? — Хасан чуть приподнимает брови.
— Подозреваю, она пытается увернуться от теста на отцовство.
— Значит, никакой он не отец, — чуть сощуривается Хасан, и в его глазах мелькает странная, как будто смешливая нотка, совсем не подходящая ситуации, в которой мы оказались.
— Я тоже так думаю, — киваю, сгребая сумочку с соседнего кресла, — но вряд ли Милана, да и сам Адиль, смогут отпустить эту ситуацию, не получив тому подтверждений.
— И что ты предлагаешь? — закусывает щеку Байсаров.
— Как думаешь, мы можем раздобыть биоматериал этого ребенка? — выпаливаю я.
— Ты сейчас шутишь! — хохочет.
— Почему нет? Достаточно волоса! — горячусь. — И всем будет спокойнее.
— Ты страшная женщина, Алла Вячеславовна.
— Только если моим близким что-то угрожает. К тому же… Ты, Хасан Магомедович, кажется, тоже далеко не святой.
— О-о-о, я да, — его глаза все еще смеются, но в них мелькает что-то хищное, от чего у меня встают дыбом прозрачные волоски на руках.
Мы выходим из ресторана. А я все еще не понимаю — он мне поможет или нет? Ветер бросается в лицо пригоршни снега, я прячу нос в шарф. Неготовые расстаться, мы шагаем бок о бок с Хасаном, и мне кажется, что весь снегопад, вся эта метель — только для того, чтобы укрыть нас от чужих глаз.
— Думаешь, моя идея никуда не годится?
— Ты про этого пацана, что ли?
— Да!
— Ну, почему? Я прикину, что можно сделать.
— А мне что делать? Просто ждать? — переспрашиваю тихо, почти с благоговением.
— Просто ждать, — подтверждает он. И вдруг, не глядя, касается моего локтевого сгиба и отодвигает меня в бок, чтобы открыть для меня дверь машины. Сажусь за руль, поднимаю глаза, а его уже и след простыл! Успеваю даже поймать волну паники, как тут открывается пассажирская дверь, и Хасан устраивается рядом. Делает это он так уверенно, будто не в первый раз… Дверь хлопает, и вместе с этим звуком отсекается всё лишнее. Остаёмся только мы и тишина, в которой слышно, как размеренно бьются наши сердца.
— Хасан… — начинаю я, но не успеваю договорить.
Он тянется ко мне, как будто всё это было решено задолго до того, как я набрала его номер. Горячая ладонь ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы, и он настойчиво притягивает меня к себе. В его порыве есть какая-то дикая необходимость. Я закрываю глаза, тая от мысли, что он тоже очень соскучился.
Поцелуй обрушивается на меня, как буря. Воздух перестает быть нужным, я дышу этим невозможным мужчиной. Губы Хасана прохладные с мороза, жёсткие и
