поворачиваюсь, осматривая палатки вокруг себя. Мне нравятся люди, которые все еще спят в каждой из них. Я знаю, что мы уже попрощались, но я хочу сказать это снова.
На самом деле я хочу сказать: знаете что? Почему бы мне не остаться? Что, если мы все вместе отправимся на сафари? Мы с Миллером можем жить в одной комнате.
Мы с Миллером пошли бы выпить кофе. Мы бы побродили по Аруше и попробовали местный завтрак, который не включал бы в себя ничего из того, что мы ели во время восхождения. Мы даже могли бы сходить в ту клинику с очередью, которая тянется через всю улицу, просто чтобы понять, в чем проблема — в персонале или в инфраструктуре. У наших с Миллером семей есть деньги, чтобы решить эту проблему. А потом мы вернулись бы в его комнату, посмотрели бы «Студию 30» и…
— Мисс? — обращается ко мне посыльный.
Я моргаю, отворачиваюсь от палаток и смотрю на открытую дверь машины.
— Извините, — шепчу я, забираясь внутрь. — Спасибо.
Все, чего я хотела, когда приехала, это убраться отсюда к черту, а теперь я не хочу уезжать никогда.
Водитель выезжает на дорогу. Я не смотрю назад. Мне и так больно.
В аэропорту я начинаю понимать, что Миллер был прав, когда говорил, что после этого опыта я стану другой. Я больше не испытываю приступов тревоги, когда прохожу через службу безопасности, или когда люди начинают выстраиваться в очередь, чтобы попасть в самолет. Когда меня толкают сзади, моя первая мысль не о том, что кто-то пытается украсть мою сумку; я не спешу выйти из самолета, когда мы приземляемся в Дохе; я не паникую, что кто-то не выпустит меня в проход между креслами, что следующий выход на посадку может быть в семнадцати милях от меня.
Сомневаюсь, что это продлится долго, но даже возможности несколько часов посмотреть на мир новыми глазами вполне достаточно. Даже если это перестанет работать, я всегда буду знать, что есть другой способ воспринимать эти мелочи. Что они не обязательно должны напрягать меня так, как было до этого.
Я смотрю три фильма подряд и лишь дважды встаю с кресла за время последнего четырнадцатичасового перелета в Нью-Йорк. Лежачие кресла в самолете — самое удобное, что я испытывала за последние десять дней. А стейк с картофелем — просто блаженство.
Что сейчас делает Миллер? Эта мысль закрадывается незаметно.
Что бы это ни было, как бы ни был хорош этот самолет, я все равно предпочла бы быть с ним.
Глава 14
Кит
МАНХАТТЕН
Я приземляюсь в полночь — семь утра в Танзании, вполне выспавшаяся. В Нью-Йорке холодно, очередь на такси стоит человек двадцать, и, когда я приезжаю, моя квартира кажется мне пустой.
Я звоню Блейку по видеосвязи, потому что обещала это сделать. Он в Вегасе до понедельника, и, хотя я беспокоилась, что до этого времени придется притворяться, что все в порядке, похоже, это не проблема.
Он спрашивает о Килиманджаро, но слушает ответ вполуха, пока идет по освещенной неоном улице. Я упоминаю Миллера, и он хмурится, как будто не понимает, о ком я говорю. Когда я напоминаю ему, он отвечает «ах, да», и на полсекунды сосредотачивается, пытаясь компенсировать то, не слушал раньше. Однако, очень скоро он снова отвлекается. Он говорит мне, что Лондонский марафон переполнен, и предлагает снова пробежать Нью-Йоркский. Чего и следовало ожидать.
Какими же безумными были эти отношения.
Меня вполне устраивали звонки, когда он не слушал, потому что я тоже не особенно хотела его слушать. Отсутствие внимания с его стороны было справедливым ответом на соответствующее отсутствие заботы и ласки с моей. Меня устраивали все способы, которыми он удерживал меня во вторнике, потому что я подозревала, что все равно не доживу до четверга.
— Я люблю тебя, — говорит он, собираясь завершить звонок, когда заходит в ресторан. — Увидимся в понедельник?
Я не хочу говорить «люблю тебя», но он заканчивает разговор, прежде чем я успеваю это сделать. Не уверена, что он услышал бы меня, если бы я успела.
Слава Богу, я решила порвать с ним.
На следующее утро я просыпаюсь от звонка мобильного телефона на моей тумбочке.
— Я подхожу, — сообщает Марен. — Мама расстроена, что ты не ответила на ее сообщения.
Я стону.
— Ради Бога, я приземлилась в полночь. Я не сплю уже целых двадцать секунд.
— Она потянула за ниточки, чтобы записать тебя к Джеффри на мелирование и стрижку, а теперь паникует, что ты все испортишь и выставишь ее в дурном свете.
— Этого не будет, — обещаю я. — Тебе не нужно подниматься.
— Я уже почти пришла, — говорит она. — Я захватила для тебя кофе, это поможет.
Я заставляю себя встать с кровати. Я знаю, что закончить отношения с Блейком — правильный выбор, но в холодном свете дня я также задаюсь вопросом, что у меня останется после. Я скоро стану одинокой и потенциально безработной, а моим домом будет уже не эта квартира и даже не Нью-Йорк, а пыльный спальный мешок в грязной палатке, которую я делила с Миллером, и я не смогу вернуть все назад.
Поскольку Марен внесена в список гостей и у нее есть ключ, она поднимается, пока я принимаю душ, и, когда я выхожу, она уже сидит, свернувшись калачиком в одном из моих кожаных кресел, а за ее спиной открывается панорама Нью-Йорка, обрамленная окнами от пола до потолка. Солнце едва выглядывает из-за небоскребов вдалеке.
Моя квартира — это все, о чем я когда-то мечтала, но больше я ее не хочу.
— Какой у тебя пароль? — требует она, бессовестно пытаясь разблокировать мой телефон. — Я хочу посмотреть фотографии.
— Нам нужны границы, — отвечаю я, завязываю халат и выхватываю телефон из ее рук, а затем сажусь в кресло напротив нее.
Она толкает в мою сторону стакан с кофе, стоящий на стеклянном кофейном столике.
— Расскажи мне все.
Я делаю глоток, оттягивая время. Почему-то я решила, что могу пропустить ту часть, где признаюсь, что любовь всей ее жизни совершил восхождение вместе со мной, но это нелепо — отец знает. Миллер знает. Один из них проболтается, и это будет выглядеть очень плохо, что я умолчала об
