впереди всё на свете. Такие же девушки, красивые, добрые и отзывчивые, окружали и Мишу в его городе. Иногда он с ними встречался, как друг и как «старший брат», читал им стихи, рассказывал о литературе, угощал мороженым в кофейнях и провожал до метро. И хотя в этом не было ничего странного, это порой вызывало у меня приливы лёгкой печали. Не всегда, впрочем, лёгкой, но я умела с этим справляться. Вернее, мои дела справлялись с этим вместо меня.
К концу года, в декабре, мы с Мишей хотели подать наш проект на конкурс грантов. В случае победы нашу антологию могли напечатать, а онлайн-проект получил бы неплохое финансирование.
Работа кипела… А потому очень кстати на нашу землю пришло похолодание. Днями шёл дождик, напоминая о том, что не за горами август. Пару раз в читальном зале, под стук капель, я засыпала на мягких обложках старых журналов. Но мне ничего не снилось.
19
Вскоре ненастье покинуло наш городок. Июльские радости снова стали оттягивать от работы. Глянешь в окно — как в Третьяковскую галерею сходишь на Шишкина и Мясоедова.
Возобновился купальный сезон и озёрные посиделки. Ребята по-прежнему собирались под деревом, травили байки, заказывали пиццу прямо на пляж и, невзирая на строгие выговоры Карася, ухитрялись подогреваться пивом и купаться «тёпленькими».
Я приезжала на пляж пораньше, когда там почти никого не было, читала, делала в блокноте наброски новых рассказов — и с каждым днём всё меньше вспоминала о Волфайне и его обитателях. Безусловно, это был самый яркий из миров, когда-либо придуманных мною, но мои новые герои были не менее интересны. Чтобы лучше их понять, чтобы им не так странно жилось на своих планетах потом, когда я буду создавать другие миры, я говорила с ними. Каждого из них расспрашивала о жизни, её тяготах, уроках и желанных переменах. Они много мне рассказывали — о себе, обо мне, о моих близких, о прошлом и настоящем…
— Пишешь книгу? — спросил меня как-то Женя, раньше всех компанейских пришедший на пляж.
— Да, пытаюсь. Делаю наброски.
— Удивляюсь тебе! Ты одна тут такая. Да и не только тут… Знаешь, я живу почти на берегу океана, часто прогуливаюсь по побережью. Да и вообще много где отдыхал. И как-то нигде не видел на пляже человека с книгой. Может, не обращал внимания, не знаю. А на тебя сразу обратил. Потому и решил познакомиться.
— Правда? Со мной тут в основном знакомятся из-за хорошей физической формы, — улыбнулась я. — Это приятно, но твой мотив приятней вдвойне.
— Хочешь историю «мотива»?
— Давай. Вострю перо — имей в виду!
— А что, я не против, чтобы об этом кто-нибудь написал… Ты мне напомнила одну девочку в Крыму. Мы познакомились в четырнадцать, в Коктебеле. Она была из Подмосковья, отдыхала, как и я, с родителями. Это было в июне. На восточном побережье тогда было холодно, вода — градусов пятнадцать, и никто не купался. Все просто сидели на берегу, ели фрукты, кутались в полотенца. А она купалась. Ныряла с головой, барахталась, как ребёнок, и выныривала такой счастливой! Мы дрожали, глядя на неё, мой папа даже называл её моржихой… Выходя из воды, она ложилась на подстилку, брала свою кепку, которая у неё была наполнена крупной черешней, доставала за хвостик по ягодке и так лакомясь, читала книгу. Это были стихи Эдуарда Асадова… Когда я всё-таки решился с ней познакомиться, мы потом подолгу сидели вместе на берегу, и она читала мне эти стихи. Они были намного интереснее, чем те, которые мы проходили в школе… Во всяком случае, я лучше их понимал. Осенью я пришёл на урок литературы и тут же стал спрашивать учителя об Асадове, которого никак не мог забыть. Никогда раньше я не интересовался стихами! Но наш тогдашний учитель, аспирант какой-то академии, как-то нехорошо улыбнулся, махнул рукой: «А, Асадов! Поэт для маленьких девочек. Ты лучше Пастернака почитай…» Пастернака я не стал читать, Асадова тоже вскоре забросил…
— Как грустно, Женя! А та девочка?
— Маргарита? Мы немного переписывались… Знаешь, читателем стихов я не стал, но к книгам именно тогда стал относиться иначе. Они стали для меня чем-то вроде символа. Символа смелости. Как купание в холодном море. Ты прости, я шутил о Достоевском, чтобы повеселить ребят, но именно через него пришел к своей профессии — психологии. Вот тебе и девочка с книгой Асадова на берегу…
— Ты не помнишь её фамилию?
— Помню.
— Искал?
— А что я ей скажу?
— Ну, для начала хотя бы «спасибо».
Женя задумался.
— Нет, Ника. Я хочу, чтобы она осталась моей легендой. Я ничего не сказала в ответ.
20
Одна Мишина знакомая по университету тоже любила стихи и, кажется, их даже писала. А потому этим двоим явно было о чём поговорить сегодня вечером. Их встреча — конечно, офлайн длилась уже больше двух часов. Встреча друзей — обычное дело и мне совсем не хотелось долго раздумывать об этом. Мне хотелось укрыться от всех своих мыслей в делах — и дела спорились. Мне хотелось вкусного ужина и оладушек на десерт всё стояло на столе. После ужина — велосипед и полевая дорога, музыка и безмыслие, травы и первые огоньки в деревенских далях. Запахи летнего вечера, луговое райство. В конце концов, после этого мои желания стали иссякать — и осталось одно: чтобы Миша поскорее вернулся. Мысль о том, что он кому-то читает стихи и с кем-то говорит о стихах, была, признаться, не самой приятной на свете. Хотя сам Миша неоднократно говорил мне, что все его дружбы — просто дружбы. У меня не было оснований не доверять ему — мы были полностью открыты друг другу. Я пыталась деланно пожимать плечами, «что, мол, тут такого», быть человеком свободного ума, но, видно, моя душа ещё не достигла такой степени просветления. Я посмотрела на часы: поздновато — на самолёт до Тибета уже не успею. Пришлось остаться дома и киснуть в своей неосознанности.
За окном уже темнело, когда на пороге моего дома показался Володя. Не совсем трезвый и опять с какими-то ромашками. Это мне не понравилось. Ещё больше меня удручило то, что, почуяв запах блинов, он стал напрашиваться на чай. Мне совсем не хотелось чая с Володей, мне хотелось нервничать и ждать Мишу, но я таки согласилась — по-добрососедски. Дала себе слово, что на личные вопросы буду просто отшучиваться. И
