округляя глаза.
– Про кастрюлю или про навыки продажника моей матери?
– Ну, Вань, я же серьезно! – свожу бровки домиком, хлопая его по груди кухонным полотенцем. – Нина Егоровна правда пыталась нас… ну… того.
– Пыталась? – смеется он, перехватывая за запястье мою руку. Одним резким рывком притягивает меня к своей груди. Обнимает. – Сдаваться – это не про мою мать. Уверен, пока она была в санатории с кучей свободного времени, успела разработать целый своднический план. Она тебя прямо-таки обожает, как родную дочь. Я даже немного ревную.
– Это так мило! Нина Егоровна – чудесная женщина! Тебе с ней очень повезло.
– Хотела бы себе такую свекровь, чудачка? – дерзко ухмыляется Ваня.
– Это что, предложение руки и сердца в духе: «Эй, красавица, вашей маме зять не нужен», Соколов?
– Что ты, куда мне до гоп-романтиков. Это простое любопытство. Хотела бы?
– Ну, когда я буду выбирать себе мужа, то точно не по характеру свекрови. А по сердцу…
Обстановка в кухне резко накаляется. Ваня сокращает расстояние между нашими лицами. Опускает свой прицельный взгляд на мои губы. Радужка его светло-синих глаз темнеет, превращаясь в грозовое небо. А дыхание, как и мое, становится рваным. Взволнованным. Мы горим от напряжения. В воздухе летают искры. Приближаясь друг к другу миллиметр за миллиметром. Я добавляю тихо:
– Хочу замуж по любви…
«За тебя…» – мысленно. Сама пугаясь этого неожиданного откровения.
– По большой и светлой, да, чудачка? – хриплым голосом спрашивает Ваня.
Киваю.
– Так уж меня учили те самые «не те» сказки…
Если чувства – то искренние. Если любовь – то светлая. Если замуж – то по любви и один раз на всю жизнь. Понимаю, что в наше время «на всю жизнь» – зверь редкий. Скорее исключение из правил. Но кто знает, вдруг моя ситуация будет «исключительной»?
Я закрываю глаза. Задержав дыхание, жду поцелуя в губы. Но… Ваня неожиданно целомудренно целует меня в лоб и отстраняется. Будто в последний момент сдержавшись. Передумав. А дальше и подавно в кухню залетает Полина, окончательно ломая момент. И мы отскакиваем друг от друга, как малолетки, застуканные завучем на школьной дискотеке.
Я хватаюсь за нож, продолжая нарезать овощи на салат.
Ваня за деревянную лопаточку, помешивая овощную смесь на сковородке.
– Папоська, а у нас есть мовоко?
– Зачем тебе, принцесса?
– Нувжно! – хватается пальчиками за ручку холодильника Полинка. Пыхтя, распахивает его и задирает нос, пытаясь разглядеть содержимое полок снизу.
– Есть, – достает ей бутылку. – Ты пить хочешь? Может компот?
– Не хочу комповт. Хочу мовоко. Налей? В бвюдичко, пожавуста.
– Зачем в блюдечко, Поль? – спрашивает я удивленно.
– Пьют из кружек, – говорит отец. – Ты же не собачка.
– А я не себе. Я, э-э, Квепу буду поить! Как Тина в пвиюте мавенького Бевяша поива. Квепа же тозе мавенький, да? – смотрит на нас с отцом кристально чистыми и честными глазами девчушка.
Я смотрю на Ваню.
Он, замешкавшись, достает пластиковую миску, наливает молока и слегка подогревает в микроволновке.
– Только чуть-чуть, много ему нельзя. И не вздумай пить сама с этой миски!
– Не бувду! Спасибо! – выхватывает чашку Поля и убегает, топоя босыми ногами.
Мы с Ваней переглядываемся. Она задумчиво чешет подбородок, говоря:
– Чую тут какой-то подвох.
Но запах подгоревшего в духовке мяса быстро стирает из нашей памяти этот эпизод.
После ужина мы выгуливаем собак. И себя заодно. По очереди топаем в душ. Мы с Полинкой чистим зубы и расчесываем ее длинные волосы. Хохочем, корча друг другу рожицы в зеркале ванной. А после устраиваемся все втроем в детской, на кровати, со сборником детских сказок.
– «Натянул свой тугой лук Иван-царевич, стал целиться, а заяц говорит ему человеческим голосом», – читает Ваня своим низким, бархатным голосом так чарующе, что я заслушиваюсь. – «Не губи меня, Иван-царевич! Будет время – я тебе пригожусь», – перелистывает страницу.
Мой блуждающий по комнате взгляд случайно падает на маленький розовый рюкзачок с белыми звездочками, стоящий в углу спальни. Я уже собираюсь отвернуться. Как этот самый рюкзачок едва заметно дергается.
– Ай-ай! – подскакиваю я от неожиданности, выпрямляясь на постели. – Там что-то шевелится! – говорю, вытаращив глаза.
Ваня вскидывает свой взгляд, вопросительно заламывая бровь.
– Что? Где?
– Там, – тычу пальцем. – Вот! Видел? Опять! – испуганно поджимаю ноги.
Розовая сумочка снова начинает тихонько елозить на полу. У меня дыхание спирает. В голове всякие ужасы всплывают: от оживших игрушек-убийц до нашествия насекомых-людоедов.
– Точно шевелится, – хмуро констатирует Ваня. Откладывает книжку и поднимается с постели. – Что у тебя там, Поля?
– Нисево! – вскрикивает Полинка, подрываясь с постели. – Там нисего неть! Вам показавось! – подбегает к рюкзачку быстрее отца, хватая и пряча его за спиной. – Туть нисего нету! – повторяет упрямо, нахмурив светлые бровки.
– Так, юная леди, сумку мне на досмотр.
– Не дам. Мое!
Рюкзак в руках малышки снова начинает ходить ходуном.
Я испуганно округляю глаза, выдыхая свою догадку:
– А что если там крыса?!
– Ну какая крыса, Сонь? – бурчит Ваня.
– Там не квыса! – вскрикивает Поля.
– Не крыса, а кто? – ловит дочь на слове мужчина.
– Никвто, – дует губешки Полинка. – Там никвто.
Иван присаживается на корточки, сцепив пальцы в замок. Смотрит на дочь. Внушительно так. Не шутя. Она буравит его таким же упрямым взглядом, и не думая сдаваться. Сразу видно – одни гены, одна кровь.
– Полина, – строго.
– Ты будесь меня вугать! – обиженно.
– Не буду.
– Обисяешь?
– Обещаю.
– И не выкинесь его на вулицу?
– Меньше вопросов, Полина. Кто там?
Малышка мешкает. Но решается. Ставит рюкзак перед собой на пол и хватается пальчиками за крохотную собачку на молнии.
Я сползаю с кровати и встаю у Вани за спиной.
Поля расстегивает молнию, и из сумочки высовывается крохотный розовый носик. А за ним и вся мордочка голубоглазого Беляша.
Я выдыхаю. Слава богу, не крыса!
А вот Ваня выдыхать не торопится. Рычит:
– Полина Ивановна!
– Ты обещал не ругаться, – напоминаю я.
– Не квичи! – топает ножкой Полина. – Ты ево пугаесь! – хватает котенка на руки, прижимая к груди.
Ваня играет желваками. Молчит. Кипит. Злится. Кажется, его
