А ведь Ваня с Полинкой за мной приехали… значит, нужна?
Едва Соколов успевает доделать вольеры, как в приюте появляются наши постоянные девчонки-волонтеры. Привозят к нам обещанных двух подопечных и крохотного котенка, не больше двух месяцев от роду.
Псов мы размещаем в подготовленных клетках. А вот с котенком встает вопрос: где его содержать? Беленького, грязненького, трясущегося от страха, но с такими бездонными голубыми глазами, что все внутри от жалости сжимается. Он смотрит будто прямой наводкой в душу! Что за нелюди, у кого поднимаются руки таких выбрасывать?
– Подкидыша нашли утром у нашего центра, – говорит Тоня, одна из волонтеров. – Я бы забрала его себе, но у меня живут две агрессивных кошки. Боюсь, обижать будут. Это уже не говоря про четырех собак, которые на передержке.
– А у меня агрессивно настроенный муж, – вздыхает Катя – вторая волонтер. – Он меня после появления третьей собаки чуть из дома не выгнал! Может, вы попробуете найти ему дом? – с надеждой смотрит на нас с Алевтиной Петровной.
Это замкнутый порочный круг…
Я забираю котенка к себе на руки. Держу крохотное тельце в одной ладони, другой поглаживая носик. Поля тут же крутится рядышком, причитая:
– Какой он ховошенький! Какой он мавенький! Ой, Няня, смотли! У него севдечко!
– Где?
– Туть! – показывает пальчиком на ушко котенка. А там и правда маленькая темное пятнышко в виде корявенького сердечка. Единственное темное на белой шерстке, что сейчас в колтунах и грязи. Блох нет, и на том спасибо.
– И правда. Сердечко.
– Квасивый, да?
– Очень.
– И гвустный…
– Маленько.
– А почему он гвустный, Нянь?
– Потому что один. Ни мамы, ни папы у него нет. Наверное, ему страшно.
Полинка вздыхает, со всей своей детской трогательностью и наивностью заявляя:
– Мозет, дать ему кафету, и ему не будет ставшно?
– Нельзя ему конфеты, Полинкин, – поглаживает ее по плечу Алевтина. – Он маленький еще совсем. Зубки у него крохотные…
– А сто мовзно?
– Молоко. Или хлебушек размоченный.
– Хм-м-м… – тянет задумчиво малышка.
Волонтеры уезжают. Мы с Алевтиной соглашаемся забрать котенка под свою опеку. Называем Беляш – потому что беленький. И оборудуем небольшую картонную коробку в директорском, скромном по размерам, кабинете. Настилаем многоразовых пеленок в одной половине и кладем махровое покрывало в другую.
Пока я занимаюсь собаками – Алевтина берется накупать и напоить Беляша молоком. Поля с ней. Как приклеенная. Следит за каждым движением женщины и тараторит без умолку, умиляясь. Помогает по мере своих сил.
Ваня хмуро поглядывает на все это и, кажется, уже начинает понимать: чем лет через шесть ему аукнется такая любовь дочери к хвостатым.
– Квартиру лучше покупать сразу побольше, – весело подкалываю я. – Чтобы в отдельной комнате можно было разместить всех блохастых подобрышей с улицы.
– Никаких блохастых в моем доме не будет! Это даже не обсуждается.
– Ха-ха. Наивный! Бабуля моя тоже так всегда говорила, но это не мешало мне протаскивать животных домой тайно…
Вспоминаю с улыбкой, как потом ба ругалась страшно, потому что такая авантюра неизменно заканчивалась лужами на коврах, стащенными с тарелок сосисками и ободранными обоями. Но быстро отходила, ибо понимала: как еще, если не через общение с животными, можно привить ребенку такое светлое, бескорыстное чувство, как любовь?
Глава 23
– Да, мам, у нас все хорошо. Нет, с садиком вопрос утрясли. Кто сидел? Соня. Да-да, я знаю, что она хорошая девочка… – стреляет в меня взглядом.
Я, зардевшись, отвожу свой.
– Так, мам, стоп! Давай-ка притормози свою бурную фантазию. Лучше скажи, как у вас с отцом дела? Ворчит? Ну ты же знаешь, это для него – святое дело.
Я прыскаю со смеху, случайно ударяя стеклянной крышкой от сковороды кастрюлю, стоящую на столе. Удар получается такой силы, что пустая посудина отъезжает на край и валится на пол, поднимая страшный шум на всю квартиру.
Ваня резко замолкает.
Я, громко ойкнув, вжимаю голову в плечи.
Момент звенящей тишины. Пока в трубке не раздается удивленное:
– Что у тебя там за шум, Иван? – подозрительным голосом Нины Егоровны.
– Полинка кашеварит на своей игрушечной кухне, – и глазом не моргнув, врет ей сын.
– Настоящей кастрюлей?
– Игрушечную мы уже сломали. Пришлось пожертвовать алюминиевой.
– Надеюсь, не той, что я вам дарила? Она сейчас стоит, как крыло самолета!
– М-м, – поднимает с пола, похоже, ту самую кастрюлю и отвалившуюся от нее ручку Ваня. – Нет, не той.
– Хвала богам!
Мы только успеваем синхронно выдохнуть. Кажется, пронесло! Как Нина Егоровна выдает новое:
– А голос?
– Какой голос?
– Я слышала женский голос. У тебя что, кто-то в гостях? Оу, неужели женщина, Ваня? – добавляет так тихо и удивленно, будто ее сын все еще девственник.
Мне приходится прикусить губу, чтобы не расхохотаться в голос.
– Нет тут никакой женщины! – раздражается Ваня.
Судя по выражению лица, мысленно добавляя: «одно лишь недоразумение, живущее по соседству».
И мне бы обидеться…
Но мне так смешно, что скоро щеки треснут.
– Тебе показалось.
– Уверен, сынок?
– Мам, ну а как ты думаешь? Мог ли я не заметить женщину в своей квартире?
– Ну, с твоей невнимательностью ко всему, что не дочь и не работа, мог!
Я закрываю рот двумя ладошками, бессовестно хрюкая от смеха.
Ваня угрожающе щурится в мою сторону, показывая жестом «цыц».
– Но, к слову, – не унимается Нина Егоровна, – если не приглашаешь Сонечку, то уже хоть какую-то женщину пора бы пригласить…
– Так, все, мам, у меня тут закипело, – резко обрывает ее сын. – Я пошел.
– Что у тебя там закипело?
– Терпение. Завтра наберу. Отцу «привет». Пока! – быстро съезжает с темы Соколов и обрывает связь, не оставляя мне ни малейшего шанса подслушать их с мамой разговор о женщинах. А жаль, я только вошла во вкус!
Кстати…
– Почему Нина Егоровна сказала: «Если не приглашаешь Сонечку»?
– Она мне тебя уже месяц «продает».
– В смысле «продает»?
– В прямом. Я уже все твои достоинства, благодаря матери, выучил наизусть. Соня то, Соня се… – бурчит беззлобно. – С тебя, кстати, новое крыло самолета, – ставит перед моим носом кастрюлю с отломанной ручкой.
– Правда? – выдыхаю я,
