но вежливым. Вечер постепенно близился к концу, и когда я спросила дядю, можно ли мне подняться в свою комнату, он ответил: «Конечно. Это твоя комната, Вики. Она всегда будет твоей».
Я не ожидала, что Тор пойдет следом, и слегка смутилась нежно-розового постельного белья и кружевных оборок на кровати с балдахином. Боже правый. Почему у меня до сих пор на полке стоят куклы? Мои щеки густо покраснели, я нервно рассмеялась:
— Наверное, я не так уж стремилась повзрослеть.
Мой муж подошел ближе и попытался меня утешить:
— Это всё равно переоценено.
Знаете, после всего того времени, что мы провели в ссорах в самом начале, казалось, что мы наконец-то преодолели этот перевал, и теперь я считала себя невероятно счастливой, что он у меня есть. Этторе Скала мог быть чертовски пугающим типом, но со мной он был мягким. Мое сердце выбрало его, и я гордилась тем, что ношу его фамилию.
Когда он прижался ко мне сзади, он положил руки мне на бедра и сжал их.
— Полгода назад это сделало бы меня извращенцем. — Я хотела спросить, что именно, но тут он настойчиво прижался ко мне, и мои губы приоткрылись. — Но теперь я просто снисходительный муж.
Он был снисходительным.
Мы провели в моей комнате больше времени, чем планировали, и когда мы с размаху врезались в закрытую дверь, я оторвалась от его губ лишь на мгновение, чтобы прошептать:
— Нам стоит остановиться.
Моя голова склонилась набок, давая ему возможность оставлять влажные поцелуи вдоль моей шеи. Сильная рука Тора скользила по позвоночнику, ниже, пока он не впился пальцами в мою ягодицу. Глаза чуть не закатились от удовольствия, когда он крепко сжал её и просто ответил:
— Нет.
Поэтому, когда некоторое время спустя мы вышли из комнаты, держась за руки, мой тихий смех умолк, стоило мне увидеть сестру, которая наблюдала за моими раскрасневшимися щеками и припухшими губами.
Её губа скривилась:
— Вы там этим занимались? Фу, гадость. Нам только что почистили крыло. Если вы сможете не распускать руки друг на друга хотя бы пять минут, кофе готов. — Она начала уходить. — И помойте свои чертовы руки.
Мы с Тором долго смотрели друг на друга, прежде чем он усмехнулся. Униженная, я уткнулась лицом в его воротник и застонала.
Его голос был полон веселья, когда он спросил:
— Как думаешь, она выглядела ревнивой? — Я особо не заметила. — Как думаешь, она жалеет о своем решении?
Я отстранилась, растерянно хлопая глазами:
— О каком решении?
Он бросил на меня взгляд:
— Ну, ты знаешь. — Но я не знала. — О том, самом главном. — Моё лицо, должно быть, выражало полное непонимание, потому что его взгляд немного сузился. — О браке? — он слегка наклонил голову. — Это о чем-то говорит?
— Я не понимаю, о чем ты.
— Ты не знаешь? — недоверчиво произнес он.
— Что именно не знаю? — рассмеялась я от чистого недоумения.
Он моргнул, и то, что он сказал дальше, вызвало во мне физическую реакцию:
— Что мое предложение руки и сердца предназначалось Винченце, а не тебе.
Сердце сжалось, лицо вытянулось. Я почувствовала, как кровь отхлынула от щек, и сделала маленький шаг назад:
— Что?
Этторе нахмурился, наблюдая, как я отступаю.
— Она отказалась, очевидно. Предложила тебя вместо себя. — О боже. Казалось, моё сердце раскололось надвое, когда он спокойно добавил: — Ты правда не знала?
Глаза начало щипать от осознания масштабов её предательства. Я заморгала, сдерживая слезы. Всё, что я могла — это покачать головой.
Он сделал шаг вперед, но, похоже, понял, что меня лучше не трогать:
— Послушай. Скажу так: мне определенно досталась сестра лучше.
О боже. Я знала, что он считал это комплиментом, но это были худшие слова в такой момент.
— Прошу меня извинить. — Я развернулась и направилась к лестнице.
Я была уже на полпути вниз, когда услышала:
— Виттория, подожди. Малышка…
Сердце колотилось в груди, когда я ворвалась в гостиную и увидела её, грациозно сидящую на краю дивана.
— Это правда? — спросила я.
— Что именно правда?
— Что ты продала меня.
Этторе вошел в комнату, и Винченца безразлично взглянула на него. Комо наблюдал за нами с другой стороны дивана. И, надо отдать Энзе должное: она даже не стала отрицать. Она просто налила кофе и сказала:
— Мы бы просто убили друг друга.
Я стояла там, ошеломленная. Она действительно сделала это. Продала меня, как черствый хлеб.
Моя душа раскололась.
— Чего я стоила, а? — Она посмотрела на меня, совершенно не чувствуя стыда. Тогда я повернулась к мужу и спросила: — Чего я стою?
Никто не ответил. Сердце бешено колотилось, и я закричала:
— Какого черта я стоила?!
Комо протянул руки:
— Вики, прошу.
Но Энца наконец прервала молчание:
— Места за Высшим столом. — Она взяла чашку с кофе и сделала глоток. — Ты никогда не была создана для этой жизни. Ты слишком мягкая. — Она имела в виду «слишком слабая». — Поэтому я использовала тебя. Мой брак с кем-либо был бы пустой тратой моей жизни. Папа растил меня как сына. Я была создана, чтобы сидеть на этом месте. — Она поставила чашку с легким звоном. — Это моя судьба. Так было всегда.
Я была права. У всех была разменная монета. И, как оказалось, я была ею для Винченцы.
В этот момент в памяти всплыл мой разговор с Марко, и я спросила:
— Знаешь, я доверяла твоему руководству с детства. Ты вела, а я следовала — твой верный и преданный подданный. И я знаю, что ты не любишь вопросов, но у меня есть один, и я требую ответа. — На мгновение она озадачилась, словно не могла поверить, что я способна так с ней разговаривать. — Винченца, почему мы потеряли место за Высшим столом и почему тебе понадобилось ставить меня на кон, чтобы вернуть его?
— Ты знаешь, что случилось, — тихо сказала она, бросая яростный взгляд на Тора.
Я покачала головой:
— Я всегда принимала твои слова на веру, потому что верила, что
