атаку, даже я уступал ей дорогу.
Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь:
— Она была хорошей матерью.
— Лучшей.
Девочка, ну зачем ты себя мучаешь?
— И ты любил её?
— Очень сильно.
Ай.
Именно тогда я осознала, что ревную. К призраку.
Может, дело было в том, что по всему дому было полно фотографий этого конкретного призрака, или в том, что она была ослепительно хороша, но если быть совсем честной — в том, что их свадебная фотография стояла на каминной полке, а наша рамка оставалась пустой. И каждый раз, когда я проходила мимо неё, во рту появлялся горький привкус.
Я всегда знала, что никогда не буду ничьим первым выбором, но именно сейчас я не могла отделаться от ощущения, что я лишь «второй сорт».
Потерявшись в отвлекающих мыслях, я моргнула, когда начался час откровений, и он спросил:
— Это была твоя сестра, верно?
Мои глаза встретились с его, когда он развил мысль:
— Она хотела моей смерти, она подговорила тебя, а ты согласилась, потому что лучше быть правой рукой дьявола, чем стоять у него на пути.
Сгорая от стыда, я закрыла глаза, отказываясь смотреть на него, когда он вздохнул и добавил:
— У меня были подозрения, но кое-что из того, что она сказала в тот вечер, их подтвердило.
Когда я подалась вперед и чуть не упала ему на колени, лицом к лицу, он не стал мешать мне расстегивать пуговицы его рубашки. Я раздвинула белый шелк, пока шрам не оказался прямо перед моими глазами. Он бледнел и стал нежно-розовым, но сколько бы он ни заживал, я всегда буду помнить ту зияющую рану, из которой хлестала кровь, и осознание того, что это сделала я.
Сердце сжалось. Я наклонилась и мягко коснулась губами напоминания о трагедии, которую едва не спровоцировала.
Это прозвучало едва слышным шепотом:
— Прости меня.
Он судорожно вздохнул, когда я снова и снова медленно целовала шрам в знак извинения. И когда его руки обвились вокруг моей талии, притягивая меня ближе, я балансировала на краю обрыва, пока этот дерзкий мужчина утешал меня за мои собственные ошибки и промахи.
Я сорвалась в пропасть, когда он повернул мою голову в сторону, заставляя смотреть на себя, взглянул прямо в глаза и произнес:
— Если для того, чтобы заслужить тебя, мне нужно было просто принять пулю, то выпусти в меня чертову обойму целиком.
О боже.
О боже.
Он сказал это так небрежно, словно не только что залез мне в грудь и вырвал сердце.
Мои губы задрожали, а в глазах поплыло. Я не собиралась произносить это вслух, но слова вырвались сами собой:
— Кажется, я в тебя влюблена.
В глазах Тора вспыхнул огонь. Его губы накрыли мои в жестком, требовательном поцелуе, который словно очищал всё вокруг. Со временем поцелуй стал мягче и медленнее, и когда он коротко коснулся моих губ своими, он отстранился ровно настолько, чтобы сказать:
— Давно пора, черт возьми.
Я шмыгнула носом и улыбнулась, прижавшись к его губам, хотя меня била дрожь.
Я никогда раньше не была влюблена. Это было странное смешение тепла и привязанности, нежности и заботы, но в то же время оно было сырым и болезненным. А где-то под всеми этими сверкающими чувствами скрывался холодный, тревожный страх. Потому что я не могла это потерять. Я не могла потерять его.
Не теперь, когда я его только обрела.
Прошли недели, а я не виделась и не разговаривала со своей сестрой. Вместо этого я сосредоточилась на этой семье и обнаружила, что мне нравится быть мачехой. Та пустота, которую я ощущала в день, когда ушла из дома дяди, означала, что внутри меня есть место для чего-то большего — пространство в сердце, которое нужно заполнить, и эти дети заполняли его без всяких усилий.
Даже когда Элла смотрела на меня волком и выходила из комнаты, заставляя меня чувствовать себя куском мусора.
Я смотрела ей вслед, и мой желудок скручивало от боли.
— Что я делаю не так?
Тор читал газету за столом и даже не потрудился посмотреть на меня, когда ответил:
— Похоже, ты раз за разом делаешь что-то, на что она обижается.
— Например?
— Например, дышишь.
Мои губы поползли вниз. Ну и тип, мастер «папиных» шуточек. Он выглядел невероятно довольным собой, когда я схватила кухонную варежку и швырнула в него.
— О, ха-ха, умник нашелся.
Я знала, что будет нелегко. Элла — крепкий орешек. Но я дала себе зарок прямо в ту же минуту.
Я добьюсь её расположения.
На следующее утро я непреднамеренно сделала всё только хуже.
Дети завтракали, и я как раз закончила уборку на кухне, когда мальчишки начали кидаться едой. Тор тут же отреагировал:
— Парни, если будете вести себя как животные, я начну кормить вас из корыта.
Лицо Эдриана сморщилось:
— А что такое корыто?
Тор объяснил:
— Это большая, длинная, грязная штука, из которой едят свиньи. Хотите есть на улице, как свиньи?
Лицо Доменика прояснилось, и он подпрыгнул на стуле:
— Да!
— Ну, что ж, отлично, вы как раз к этому идете, — пробормотал их отец.
На кухне всё сверкало чистотой, когда я решила вставить свои «пять копеек»:
— Парни, вы же знаете, где посудомойка. Пожалуйста, пользуйтесь ею. Клянусь, если кто-то положит хоть одну вилку в раковину, я возьму это кухонное полотенце и удавлюсь на нём.
Ложка Эллы опустилась в миску с легким всплеском и громким звоном. И хотя мальчишки, казалось, не обратили на это особого внимания, напряженная тишина, повисшая со стороны Тора и Эллы, заставила всё внутри меня сжаться. Я осторожно спросила:
— Всё в порядке?
Стул Эллы с визгом отодвинулся, и она выбежала из кухни, оставив завтрак недоеденным.
Я моргнула, глядя на её удаляющуюся фигуру, а затем перевела взгляд на мужа:
— Что я сделала?
Я поняла, что дело плохо, когда он сказал: «Парни, идите наверх». Я дождалась, пока они уйдут, а затем он похлопал по сиденью рядом с собой и
