Её определение «быстро» может отличаться от моего. Потому что рестлер чёртовски не торопится, прогуливаясь по дорожке, и толпа становится всё громче с каждым его шагом. Он, похоже, не спешит, несмотря на то, что там избивают человека трое других.
Он останавливается близко к рингу, и экран переключается на камеру с более близким планом его лица в маске. Те чувственные губы изгибаются в дерзкую ухмылку, а язык упирается в щёку, покрытую щетиной. От него исходит невыносимая уверенность.
Это странно действует на мои яичники.
— Ну теперь они попали, Пит, — говорит один из комментаторов с радостным оживлением. — Они уже несколько месяцев не сталкивались с тем, как Дикарь вершит своё собственное правосудие. Похоже, он здесь, чтобы напомнить им, кто здесь главный.
С этими словами человек, в котором я уверена, что это Рис, совершает невероятно грациозный прыжок на выступ ринга, затем опирается одной рукой на верхний канат и влетает в самую гущу схватки.
Мгновенно трое мужчин устремляются к нему, но это жалкая попытка.
Первый падает от удара головой, от которого я вздрагиваю.
Второй встречает свой конец в виде высокого удара ногой в ботинке.
Третий немного задерживается сзади, прежде чем броситься в атаку.
— Ооо, он сейчас перебросит его через гору. Я это просто чувствую. — Хриплый голос комментатора раздаётся, когда Рис уворачивается от атаки мужчины, затем разворачивается к нему, отталкиваясь от канатов назад, словно камень из пращи.
Рис поднимает крупного мужчину, словно тот пушинка, и вращает его в каком-то головокружительном броске, прежде чем с пугающей скоростью и силой вколотить его на мат. Я не могу не вздрогнуть.
— Круто, да? — говорит Кора, медленно кивая, с сердцами в глазах.
А я? Я сглатываю, пытаясь избавиться от сухости в горле.
— Ага. Полностью круто.
Камера показывает, как Дикарь помогает подняться ранее пострадавшему рестлеру и выводит его из ринга, переступая через тело, которое он оставил позади. Фанаты неистовствуют. Здесь мужчины, женщины, дети, люди всех возрастов и национальностей. Плакаты гласят всё от «ДИКАРЬ ВЕРНУЛСЯ!» до «ДИКАРЬ, Я РОЖУ ТЕБЕ ДЕТЕЙ!», и лихорадочные комментаторы лишь усиливают ощущение столпотворения.
Честно говоря, это идеально отражает то, что творится у меня в голове прямо сейчас. Хаос, замешательство, изумление. Всё это борется внутри меня, приправленное изрядной порцией красного вина, пока я провожаю Кору обратно к внедорожнику Форда и желаю им спокойной ночи.
Затем я возвращаюсь в свой дом, чтобы встретиться лицом к лицу с Дикарём.
•••
Рис стоит на кухне спиной ко мне, в одной руке у него бокал красного вина, а другая рука небрежно засунута в карман. Он смотрит на тёмный задний двор.
В этом смокинге он выглядит слишком утончённым для той жестокости, которую я только что видела в его исполнении по телевизору — якобы в его исполнении, — и я готова лопнуть от всех вопросов, которые вертятся у меня на языке. Я бы не отказалась от ещё одного бокала вина, но только после того, как выговорюсь.
— Эй…
Он наклоняет голову в мою сторону, но не оборачивается.
— Можно поговорить с тобой в гостиной?
Он замирает, но на этот раз смотрит на меня. У меня перехватывает дыхание, как будто меня ударили под дых. Резкие черты его лица, выразительный лоб. Он действительно выглядит так, будто может меня убить или трахнуть. А с таким лицом, как у него, я бы сказала «спасибо» в любом случае.
Спасибо, сэр. Не могли бы вы в последний раз перед моим уходом покрутить мои трусики и прошептать мне на ухо что-нибудь непристойное?
Я качаю головой. Сегодня этой девчонке больше не наливать. В горле пересохло, я машу рукой через плечо, приглашая его следовать за мной. Я направляюсь прямиком к телевизору и перематываю запись, которую смотрела Кора, примерно до того момента, как я вошла в гостиную.
Рис не торопится, но когда он подходит ко мне, на его лице появляется то самое бесстрастное выражение, которое у него так хорошо получается. Он старается не смотреть на телевизор, как собака, которая нагадила в углу и думает, что если она не будет смотреть, то и хозяин не заметит.
Двумя уверенными шагами я подхожу к нему, хватаю за руку и ставлю перед телевизором.
Затем я отхожу от него.
— Табита, что ты...
Я нажимаю на кнопку воспроизведения.
Он вздрагивает от голоса ведущего, стука сапог и свиста толпы. Затем раздаются первые ноты песни, и рев толпы почти заглушает их. На этот раз у меня по коже бегут мурашки, когда я вижу, как на верхней ступеньке рампы появляется человек в маске.
Я останавливаюсь и подхожу к нему ближе. А затем внимательно вглядываюсь в очертания губ Риса. Его рука так нежно касается хрустального бокала. Его талия сужается от невероятно широких плеч.
— Это ты.
Его тёмные глаза впиваются в мои, а кадык тяжело дёргается.
— Ты уезжаешь на несколько недель не для того, чтобы трахаться. Ты уезжаешь на несколько недель не для того, чтобы трахать людей.
Он прикусывает щеку изнутри, и это окончательно меня убеждает. Это он.
— Табита…
Я улыбаюсь.
— Я что, миссис Дикая Сторона?
Рис закатывает глаза и отводит взгляд.
— Чувак. Ты что, знаменитость?
Его свободная рука скользит вверх по шее, а затем обхватывает затылок. Затем он опускает взгляд. Его поза говорит о том, что он смущён и застенчив.
— Ого, ого, ого. Что это? — Я снова подхожу ближе и, оказавшись с ним лицом к лицу, решительно тычу пальцем ему в грудь. — Ты смотришь вниз? Что это?
Он вздыхает, и его загорелые щеки вспыхивают цветом, похожим на цвет вина.
— Обычно я не рассказываю людям об этом.
— Почему? Это чертовски круто. Гораздо круче, чем быть дублёром. — Он морщит нос, а когда наконец смотрит мне в глаза, то выглядит... — Ты стесняешься?
Воздух между нами наполняется грубым смехом.
— Нет. Может быть. Я не знаю. Я люблю
