улице. Мы заскочим к тебе по дороге, но у тебя есть пять минут, иначе я приду за тобой.
Я улыбаюсь ему. Неделю назад я бы набросилась на него с яростью за такое дерьмовое женоненавистничество. Теперь я просто рада, что кто-то прикрывает мне спину.
Мы берем мое пальто — в холле, слава богу, нет знакомых лиц — и спешим к машине. Даже сидя в ней, я все еще не чувствую, что все позади — как будто в любой момент с вертолетов может спуститься отряд спецназа, и я не представляю, как мы все это провернем, ведь большинство рейсов на Карибы вылетают из Нью-Йорка в первой половине дня.
— Мы вообще сможем добраться до островов так поздно?
Он ухмыляется.
— У нас есть борт. Однако, возможно, тебе это может не понравиться.
— О Боже, ты же не заставишь меня лететь эконом-классом?
Он дергает меня за прядь волос.
— Нет, Котенок. Я и не мечтал заставить тебя лететь эконом-классом, если бы мы летели коммерческим рейсом, нас бы наверняка заметили в аэропорту. Мы полетим на самолете твоего отца.
Я вздыхаю, хотя и улыбаюсь.
— Он такой назойливый. И сейчас он, наверное, сидит на вечеринке и изображает шок и удивление, как и все остальные, что меня до сих пор нет.
— Уверен, он больше всех критикует твое опоздание, — со смехом говорит Миллер. — И винит во всем твою мать.
Мы останавливаемся перед моим домом, и я бегу наверх, чтобы взять сумку, с которой прилетела домой. Я подумываю о том, чтобы взять пепел из багажа, но почему-то мне кажется, что это неправильно — брать Роба с собой. Я не знаю точно, почему.
Я запираю дверь и спешу обратно к машине.
Он смотрит на часы.
— Меньше трех минут. Я впечатлен.
Я поднимаю в воздух четырехдюймовые Louboutin.
— Интересно, как они поведут себя на песке.
Он ухмыляется.
— Ты будешь самой сексуальной девушкой на пляже.
— Это само собой разумеется, — отвечаю я, и в этот момент у меня на коленях начинает жужжать телефон — приходит сразу несколько сообщений.
Мама: Где ты, черт возьми, находишься?
Марен: Тебе лучше не быть в постели.
Чарли: У твоей сестры и твоей матери гипервентиляция. За этим забавно наблюдать.
Папа: Твоя мать устраивает сцену, Кит. Пожалуйста, ответь.
Я отвечаю всей семье сразу, пишу, что мне стало плохо в такси и пришлось вернуться домой. Думаю, они расскажут Блейку. Я вздрагиваю, представляя, что он сидит в той комнате, взволнованный этой важной ночью. Я напоминаю себе, что он, скорее всего, начнет листать свой телефон через две секунды после того, как я скажу «да».
Звонит мама, и я переворачиваю телефон экраном вниз и выдыхаю.
Должна ли я это делать? Должна ли я сбегать? Это дерьмово. Это так дерьмово. Моя мама будет расстроена, и ей понадобится кто-то, чтобы все уладить. Обычно этим человеком бываю я, но меня там не будет. И Блейк не святой, но я думаю, что он все спланировал, и…
— Я понимаю, что ты чувствуешь себя виноватой, — мягко говорит Миллер, — но если бы Блейк знал о тебе хоть что-то, он бы так не поступил. Или, что еще хуже, он действительно изучил тебя достаточно хорошо и знал, что это заставит тебя согласиться, потому что ты не захочешь ставить его в неловкое положение.
Он сжимает мою руку, а я сжимаю его в ответ, изучая его угловатую челюсть, его прекрасные губы. Миллер никогда бы не подверг меня публичному представлению с участием прессы, которая могла бы это запечатлеть. Когда он сделает предложение своей будущей жене, это будет особенный момент, интимный, и даже если за ним будут наблюдать сотни других людей, он позаботится о том, чтобы это было нечто, принадлежащее только им двоим. Мое сердце сжимается в груди.
— Марен сказала, что ты встречаешься с Сесилией Лав, — говорю я, убирая руку.
Он смеется, проводя пальцами по волосам.
— И ты решила, что у твоей сестры, с которой я не разговаривал десять лет, больше свежей информации, чем у тебя, когда ты только что делила со мной палатку в течение пяти ночей?
Улыбка начинает расцветать на моих губах.
— То, что мы жили в одной палатке, еще не значит, что ты мне все рассказал.
Его взгляд падает на мои губы.
— Верно, но это я бы тебе рассказал. Я встречался с Сиси максимум месяц, и это было больше года назад.
Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, какое облегчение я испытываю. У меня нет причин испытывать облегчение. Мы уезжаем просто как друзья, бывшие соседи по палатке. Он поделится своей палаткой, а я — своими закусками. Ничего больше.
Мой телефон снова начинает жужжать. Я неохотно переворачиваю его.
Мама: Ты не можешь быть настолько больна, и если ты пропустишь мой день рождения, я никогда тебя не прощу.
Марен: Мама очень расстроена. Возможно, ты захочешь зайти на несколько минут.
Чарли: Если бы человеческая голова могла взорваться, то голова твоей мамы взорвалась бы прямо сейчас.
Папа: Выздоравливай скорее, Котенок.
Блейк: Эй, я пришел на ужин, чтобы сделать тебе сюрприз, но твоя мама говорит, что ты заболела. Просто выйди ненадолго. Если ты можешь забраться на Килиманджаро, то можешь прийти на ужин на час.
Я вздыхаю и откидываю голову на подголовник. Часть меня так сильно боится расставания с ним, что я испытываю искушение просто… согласиться. Согласиться выйти за него замуж, сыграть пышную свадьбу, подождать, пока ему все надоест, и вежливо распрощаться.
— Я действительно не знаю, как ответить.
— Кит, — говорит Миллер, дожидаясь, пока я открою глаза и посмотрю на него. — Если бы Марен была на твоем месте, ты бы выхватила телефон у нее из рук и набрала вежливый, но твердый ответ. Прикрывай свою спину так же, как ты прикрывала спины всех остальных на протяжении большей части своей жизни. Просто сделай это.
Похоже, он прав. Я беру телефон, делаю глубокий вдох и начинаю печатать.
Я: Слушай, мне очень жаль, но я не думаю, что у нас что-то получится. Это нечестно по отношению к тебе и ко мне — продолжать добиваться того, что не делает никого из нас счастливым.
Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать. Святое дерьмо. Я не могу поверить, что сделала это.
— Готово, — шепчу я.
— Как ты себя
