подходит к стойке. Как только я готовлюсь сбежать в подсобку и пустить на свое место Настю, заявляет бескомпромиссно: – Валерия нас обслужит.
Сглатываю слюну, ставшую горькой, как самое отвратительное на свете лекарство. Сколько еще мне нужно получить, чтобы перестать чувствовать к Глебу хоть что-то? Чтобы похоронить былое навсегда и забыть? Чтобы продолжать жить дальше и не спотыкаться раз за разом о болезненное прошлое?
В глазах темнеет от необходимости готовить для Арсеньева и его новой пассии.
Наступаю шипованной подошвой на свою корчащуюся в агонии гордость и принимаю у Инги заказ.
– Эспрессо с одной порцией сахара и латте на безлактозном молоке без сахара, – диктует блондинка, а я не удерживаюсь и бросаю взгляд в сторону Глеба.
«Значит, все-таки эспрессо до сих пор» – хмыкаю про себя. А пассаж про изменившиеся со временем вкусы наверняка был нужен для того, чтобы уязвить меня. Арсеньев явно считает меня последней предательницей, но какое мне, в сущности, дело до его невысокого мнения обо мне? Тот, кто способен на измену, вообще не вправе судить!
Беру себя в руки и делаю этой парочке лучший кофе, на который только способна. До миллиметра выверяю каждое движение и до доли секунды – время на каждую операцию. По одному исходящему от напитков запаху чувствую, что они получились выше всяких похвал. Передаю заказ Глебовой принцессе и все-таки сбегаю в подсобку. На большее взвинченных нервов не хватает.
Умываюсь снова, а потом сажусь на стул, прикрываю глаза и проваливаюсь в темноту. Вязкую, тягучую, как смола, но спасительную. Потому что в ней нет места Арсеньеву, его новой пассии и нашей истории, там сплошная вселенская усталость и скорбь.
Когда минут через пятнадцать за мной заходит Настя, я практически уже в порядке, но напрягаюсь невольно. Вдруг этим двоим взбредет в голову добавки попросить?
– Ты как? – интересуется она заботливо, а в ее больших глазах сверкает тысячами ватт жгучее любопытство. И я не могу винить напарницу в этом, все же наш с Глебом разговор был слишком занимателен для посторонних ушей.
– Жуть! – отвечаю правдиво и качаю головой.
– Они уже ушли, можешь выходить, – говорит Настя, так и не задав ни единого вопроса. И из-за этого теплое чувство благодарности разливается у меня в груди.
– У меня с Глебом Максимовичем некрасивая история в прошлом, – решаю хоть как-то утолить любопытство напарницы. – И тут выясняется, что наша кофейня принадлежит ему, представляешь? – хихикаю нервно, проводя рукой по лбу.
Ну и денек! Я конечно не ждала от первого дня на работе халявы, но и подобного уж точно никак не ожидала!
Время до вечера проходит в суете, но все же спокойно. Мы с Настей трудимся как пчелки на благо Арсеньева и его принцессы, раздаем заказы, пополняем витрину, ведем учет и заказываем позиции, которые подходят к концу.
Пару раз мне приходится сцеживать молоко, потому что грудь просто распирает. Она становится каменной и начинает гореть. Так что я уединяюсь и наполняю специальные пакеты, которые потом кладу в холодильник. Будет чем завтра Викусю кормить. Она у меня уже ест и твердую пищу, но все еще любит мамино молочко. Да и педиатр говорит, что кормить нужно до года, а лучше – до двух.
– Фух, поверить не могу, что этот день наконец-то закончился! – весело говорю Насте, когда мы вместе запираем дверь кофейни.
Летний вечерний воздух приятно холодит открытые участки кожи, наполняет легкие, и кажется, что вся эта жизнь прекрасна, а за углом непременно ждет что-то чудесное. Сиюминутное ощущение, конечно, но мне становится легче. Да и мысль о том, что скоро увижусь со своей булочкой, окрыляет. Так непривычно быть вдали от нее! Ведь я с самого ее рождения привыкла, что мы постоянно вместе.
Прощаюсь с напарницей и бегу к себе. Благо идти всего минут пятнадцать. Залетаю домой и подхватываю на руки свою кроху. Зацеловываю сладкие щечки, утыкаюсь носом в бархатные волосики, вдыхаю их теплый запах, от которого в душе разгорается мое личное солнце, а сердце распирает грудную клетку.
Как же я люблю свою малышку! И за одно ее существование я безмерно благодарна Арсеньеву. Ведь, не будь его в моей жизни, не было бы сейчас и Викуси. Смотрю в самое красивое на свете личико, как в зеркало – до того мы с дочкой похожи. Но сейчас впервые отмечаю, что ее нереально голубые глаза – буквально слепок с глаз Глеба, как губы и подбородок. И как я могла раньше это игнорировать?
– Привет, моя сладенькая, – шепчу вцепившейся в меня обеими ручками крохе. – Как же я соскучилась!
– Ма-ма-ма-ма! – твердит в ответ Вика, тычется в меня мокрыми губками и параллельно лопочет что-то на своем тарабарском, подпрыгивает от нетерпения на мне.
– Привет, – улыбаюсь вышедшей в коридор бабушке, и мне очень не нравится ее бледный усталый вид. – Ну как вы тут?
– Справляемся, – кивает она в ответ. – Проходи ужинать, у меня уже все готово.
Подхожу к бабуле и крепко обнимаю ее одной рукой, второй поддерживаю дочку. Целую в сухую щеку.
– Спасибо, ба! – говорю от всего сердца. – Не представляю, как бы я справлялась без тебя.
– На то и нужна семья, чтобы в трудный момент подставить плечо, – строго говорит она. – Ты тоже меня не бросила, теперь вот на работу вышла, чтобы кредит платить. Давай сюда Викушку и иди мыть руки.
Бабушка у меня человек старой закалки, внешне суровая, а внутри самая добрая и любящая. Делаю, как она говорит, потом переодеваюсь в домашнее и иду к столу. Картошка, посыпанная укропчиком, курица, салат из овощей – наш ужин незатейлив, но вкусен.
Вика уже сидит в высоком стульчике, мнет пальчиками кусочки картошки, отправляя их в рот, и заливисто хохочет. Дочке по душе такая еда. Устраиваюсь рядом, чтобы быть как можно ближе к малышке. Только подношу вилку ко рту, как дребезжит дверной звонок.
– Открой, дочка, – просит ба, суетящаяся у раковины. – Это наверное Марковна пришла за банкой огурцов, я обещала ей дать.
Послушно иду к двери, открываю, не глянув даже в глазок, и тут понимаю, какую ужасную ошибку совершила. На пороге стоят два бугая со зверскими лицами и лысыми головами. Их кожаные куртки распирает от нереально огромных мышц, и я вскрикиваю от ужаса и пытаюсь тут же закрыть
