с места.
— Ну что?! Едем, наконец? Вы чего так долго?
— Едем.
Мы садимся в машину. Дети на заднем сиденье тут же возобновляют свой разговор, будто тот не прерывался вовсе. Николь уверяет, что в ее садике уже распустились цветы, Кирилл не верит, потому что «какие цветы, если еще даже лягушки не проснулись?». Я одна не понимаю, при чем тут вообще лягушки? Перевожу взгляд на Макара, тот пожимает широченными плечами. Ну, ладно. У детей, как известно, какая-то своя логика.
Я уверена, что мы едем к Ивану Сергеевичу — после выписки было бы странно к нему не заехать, поэтому поначалу вообще не слежу, куда именно Макар рулит. Подставляю солнцу лицо и блаженно жмурюсь, запрещая себе думать о том, что скажет Иван Сергеевич, узнав о наших с Макаром планах. Город, умытый ярким мартовским солнцем, кажется совсем не таким унылым, как зимой.
Только когда машина вместо знакомого поворота к отцовскому дому сворачивает в сторону поселка, я настораживаюсь.
— Мы куда? — интересуюсь, отрываясь от созерцания мира.
— Надо кое-что взять из времянки, — отвечает Макар, не глядя на меня. — Отцу отвезу. Лопату штыковую. Он вчера ныл, что свою где-то посеял.
— А-а-а, — тяну я, абсолютно не находя подвоха в таком ответе.
Когда мы въезжаем в поселок, солнце уже медленно клонится к закату, но света еще хватает. Он золотистый, медовый, растекается по заборам и крышам, по последним лужам, в которых отражается небо в огненных всполохах.
Макар паркуется у своего участка. Я выхожу из машины, не упустив возможности еще раз полюбоваться округой и помечтать. Нога подворачивается, угодив в неглубокую канавку. Я чертыхаюсь, опускаю взгляд и замечаю следы явно тяжелой техники, избороздившие влажную глину.
Брови подскакивают вверх.
— Что тут происходило?
Макар обходит машину, открывает заднюю дверь, выпускает детей и только потом поворачивается ко мне с совершенно невинным выражением лица.
— Где?
— Макар!
— Ну, иди, посмотри! — фыркает.
Иду! И останавливаюсь, не веря своим глазам. Там, где еще совсем недавно были только колышки, пустая земля и мои бесстыдные фантазии про террасу, теперь все в бетоне. Свежезалитый фундамент матово поблескивает на солнце. Аккуратные бетонные ленты, как строгий карандашный эскиз, намечают расположение комнат, коридоров и будущей кухни, о которой я успела столько нафантазировать!
— Боже мой… — шепчу я. У меня даже пальцы начинают покалывать. Я оглядываюсь на Макара так резко, что волосы бьют по лицу.
— Это… Это что, правда?
— Ну, или у нас массовая галлюцинация, — хмыкает Макар.
Дети, естественно, уже несутся к фундаменту.
— А это что за бордюрки? — интересуется Кирилл, перепрыгивая через один из выступов.
— Осторожно! — одновременно восклицаем мы с Макаром.
Сын замирает в воздухе, каким-то чудом приземляется обратно и делает вид, что именно так и задумывалось. Николь обходит бетон по кругу в попытке угадать.
— Так что это? — уточняет она.
— Основание будущего дома, — отвечает Макар.
— Прямо настоящего?
— А бывают фальшивые? — ворчу я, все еще не в силах оторвать глаз от этой красоты.
— Бывают, — не моргнув глазом, отвечает Макар. — У куклы Барби.
Николь явно считает это достойным аргументом и кивает.
— А кто в нем будет жить? Мы? — осторожно так, будто бы между делом, допытывается детеныш. Но я-то вижу, что для нее это крайне важно! И Макар видит, да… На секунду он замолкает. Смотрит сначала на меня, потом на детей, и, клянусь, я в этот момент даже не дышу!
— Мы, — соглашается. — Если вы, конечно, не против того, чтобы мы с Эллой поженились.
Стоит его словам стихнуть, как на нас обрушивается такая звенящая тишина, будто даже ветер притих, чтобы расслышать ответ.
— Мы? — одновременно переспрашивают дети.
— Все вместе? — в голосе Кирилла столько надежды, что у меня в груди начинает жечь.
— Ну, если все пойдет как надо, — пожимает плечами Макар. — Так вы не против?
— Я за! — первой вопит Николь и подпрыгивает так высоко, будто прямо сейчас готова взлететь.
— Я тоже! — мгновенно подхватывает Кирилл. — Только у меня условие.
— Началось, — бурчит Макар.
— Собака.
— Нет.
— Тогда кот.
— Ни в коем случае.
— Хомяк? — с надеждой вносит новое предложение Кирюха.
— Кирилл, — подаю голос я, смеясь и плача одновременно. — Еще даже дома нет. А ты уже торгуешься.
Я стою и смотрю на них. На этих двух шумных, активных детей, которые уже вообразили тут и качели, и собаку, и хомяка с целым приусадебным участком. На только-только залитый фундамент. На солнце, окрасившее в золото океан. На Макара, который опять делает вид, будто ничего особенного не происходит, хотя сам только что перевернул с ног на голову мою жизнь. И, кажется, еще немного — и спрятать слезы уже не получится.
— Кстати, раз уж все так удачно складывается… Предупреждаю сразу: на бриллианты денег у меня не осталось. Все вон туда ушло, — кивает он на фундамент. — Так что придется тебе довольствоваться этим. Ничего?
— Да черт с ним — с кольцом! — пожимаю плечами я, хотя внутри все равно что-то немножко, совсем чуточку, но сжимается. Не потому, что мне так уж нужны бриллианты. Просто… Во мне еще, наверное, жива девочка, которой хочется немного романтики.
— Да? — щурится Макар.
— Да. Мне и так хорошо.
— Врушка, — замечает он и, прежде чем я успеваю возмутиться, достает из кармана маленькую коробочку.
У меня перехватывает дыхание.
— Макар…
— Что? — ворчит он, но уши у него, между прочим, становятся совершенно предательски-красными. — Не жди, что тут что-то особенное.
Коробочка открывается и... Все он врет! Он купил просто потрясающее колечко! Именно такое, какое мне самой никогда не хватило бы наглости выбрать. Скромное, но не дешевое. Прекрасное. И почему-то до боли «моё».
Я действительно начинаю плакать.
— Господи… Да что ж ты ревешь-то? — пугается Макар. — Я же сказал — без бриллиантов. Или ты именно из-за этого, да? Я так и знал!
Я смеюсь сквозь слезы. Легонько бью его по губам:
— Дурак.
И под улюлюканье детей вешаюсь ему на шею.
Эпилог
Элла
Если бы кто-то сказал мне год назад, что мое новоселье совпадет с выпиской
