только мы вдвоем, чистые чувства и откровенность. Но как только мы вернемся в замок, где она работала, все будет совсем иначе. Там – в
том мире – мне придется снова надеть маску и лгать, то есть мне придется вновь стать тем же чудовищем, каким я сюда приехал. Вот только… все ведь не обязательно должно быть так, верно? Джесси изменила меня, она
спасла меня, по крайней мере в том, что касалось музыки. Я снова мог ее слышать, и не просто отрывки и не вяжущиеся ни с чем фрагменты, но настоящие, длинные мелодии, которые потрясали меня, заставляли меня растрогаться и убеждали перенести их на бумагу. Но что произойдет, как только я уеду? Неужели музыка снова затихнет? Неужели я вернусь к своей прежней жизни – жизни постоянного и бессмысленного грехопадения, – чтобы снова попытаться заглушить голос в голове, который не давал мне услышать музыку?
Я выдохнул и прижал Джесси к себе. Я не хотел, чтобы все закончилось так. Но я хотел ее. Мне безумно хотелось удержать единственного человека, который мне когда-либо был дорог. Но это было невозможно. Если бы она только знала, как мало мне было ей предложить, она бы сама не захотела со мной оставаться, я знал, что ей не следовало этого хотеть. Я не мог с ней так поступить. Поймать ее в ловушку, из которой она вскоре захочет, но не сможет выбраться, вести себя так, что она будет стыдиться меня и чувствовать ко мне презрение. Я не смогу это выдержать – это попросту меня убьет.
– Я не знаю, – ответил я честно.
В собственном голосе я расслышал горечь, я почувствовал, как в груди нарастает боль. Но она дала мне столь много – теперь я должен был быть с ней честным.
Глава 16. Джессика
Я заморгала, не понимая, где нахожусь, пока мои глаза привыкали к приглушенному свету комнаты. Впрочем, память постепенно стала возвращаться, и воспоминания о том, какой восторг я пережила, согревали меня: я вспомнила, как выглядел Каллен, когда мы занимались любовью, его приоткрытый рот и кожу, слегка покрасневшую от возбуждения, мускулы на его руках, которые напряглись оттого, что он опирался на кровать, зависнув надо мной всем телом. Я слегка сжала ноги и почувствовала небольшую боль там, где еще недавно был Каллен. Я улыбалась, хоть и ощущала себя не совсем комфортно.
Приподнявшись на локте так, что я могла видеть поверх пышного одеяла, я заметила Каллена, который сидел на стуле у окна в одних боксерах. Его загорелая кожа выглядела еще более гладкой в неровном свете, на коленях у него лежал блокнот, над которым он и склонился. Каллен сидел, прикусив нижнюю губу и быстро двигая рукой, набрасывая что-то – скорее всего, ноты – ручкой на странице.
– Эй, – окликнула я его тихо. Он моментально вздернул голову и отпустил свою нижнюю губу. Я засмеялась, так мне понравился вид вовлеченной сосредоточенности на его лице. – Прости. Я не хотела тебя отвлекать.
Он покачал головой, встал и положил ручку и блокнот на столик рядом с пустым пакетом из-под еды. Сэндвичи мы съели уже несколько часов назад, скрестив ноги, сидя на полу и завернувшись в одеяла. Я улыбнулась, вспомнив этот импровизированный пикник на полу и то, какой вкусной – самой вкусной на свете – была еда. Каллен подошел к постели, выключил ту единственную лампу, которая была зажжена, и снова лег рядом со мной, накрыл нас одеялом и притянул меня к себе.
– Я просто не хотел тебя будить, – сказал он.
Я крепко прижалась к нему. Он был такой твердый и мускулистый, и все же из него получалась идеальная подушка.
– М-м-м, – вздохнула я. – Ты меня не разбудил. Со мной такое случается на новых местах – я просыпаюсь и не могу понять, где я. Над чем ты работал?
– Над гармоническим рисунком композиции, с которой я уже какое-то время сижу. Я услышал ее сегодня вечером.
– Правда? – я приподняла голову. – Это так и работает? Ты слышишь музыку у себя в голове, а затем просто записываешь ее?
– Да. Иногда так и бывает.
Еще минуту мы лежали молча, а потом я сказала:
– Я рада, что ты преодолел свой писательский блок. Как думаешь, отчего он вообще возник?
Он так долго не отвечал, что мне пришлось посмотреть на него. Теперь я не знала, захочет ли он вообще говорить об этом.
– Я думаю, Джесси, ты помнишь, что моя домашняя жизнь была не сахар…
Мое сердце сжалось от боли, и я кивнула.
– …моему отцу нравилось избивать меня, а еще больше он любил бросаться оскорблениями. Он говорил самые оскорбительные вещи, какие только мог придумать, он знал, что задевает меня больше всего.
Каллен снова замолчал, как будто ему было тяжело подбирать правильные слова, как будто каких-то слов он пытался избегать, хотя я не знаю, откуда у меня возникло такое впечатление.
– Я до сих пор время от времени слышу его слова, – продолжил наконец Каллен. – Они проносятся в моем сознании, и… я не знаю, как описать это… как будто парализуют меня, заставляют меня почувствовать себя таким же ничтожеством, каким я чувствовал себя в детстве.
– Ох, Каллен, – я подалась к нему, – но ты ведь столького добился. Ты уже много раз доказал, что твой отец был не прав.
– Может быть, – Каллен шумно выдохнул. – Но я слышу его слова, как будто эхо тех времен, и они застревают у меня в голове, прокручиваются снова и снова, и у меня не выходит их остановить.
– Разве что с помощью алкоголя и… развлечений… – предположила я.
С помощью женщин. Это была мысль, которую я гнала от себя. Каллен открывался мне, обнажая передо мной свое сердце, и я очень хотела узнать эту сторону его личности.
– Ага. Это правда помогает на какое-то время перестать хоть что-нибудь ощущать – тогда его слова становится тише, они превращаются в фоновый шум. Но в последнее время этот метод работал все хуже и хуже, – он поцеловал меня в плечо. – Пока не появилась ты.
Я прикусила губу, и неожиданно во мне зародилась надежда, ощущение того, что я была нужна ему. Проблема была в том, впрочем, что я не хотела, чтобы во мне нуждались только как в музе, которая помогает писать музыку. Я хотела, чтобы меня любили.
– А сейчас ты поддерживаешь отношения с отцом? – спросила я.
– Нет.
– А что насчет твоей мамы? Ты никогда о ней не говорил…
– Не говорил, – столько
