— Что ты об этом думаешь?
Он взял фотографии и снова их пересмотрел. Четыре снимка — два в полный рост и два крупным планом. Смеющаяся женщина на горных лыжах. Ослепительное солнце, женщина сняла темные очки — позирует и строит снимающему глазки. Внизу дата — позапрошлый год. Еще одно фото с отдыха, на этот раз летнее. Дама сидит вполоборота в шезлонге, на борту яхты. И снова — солнце и море небывалой синевы. Рядом кто-то отвернулся — виден коротко стриженный затылок. Возможно, обманутый муж. Дата — около года назад. Скорее всего, Красное море. Они с Линой тоже любят ездить в это же время. Еще два фото — с какой-то вечеринки. На одной женщина смеется, запрокинув голову, на другой — смотрит куда-то в сторону. Вечернее платье очень открытое, на белой шее — колье, переливается брызгами в электрическом свете. Задний план слегка размыт. Интерьер ресторана?
— Так что будем делать?
— Не знаю. — Он взял ее ладонь, поцеловал в самую середину, там, где линия жизни почему-то раздваивалась. Надоело все — хочется покоя, уверенности в завтрашнем дне. Уехать бы с Линой к ней на родину — в маленький городок, чистый нездешней чистотой. Просто жить, читать книги, ездить к холодному серому морю, ходить в лес за черникой. Что-то сломалось в нем после Алиной смерти. В самом деле, или это судьба подбросила ему последний шанс, или…
— Это шанс. — Лина как будто услышала его. — Сколько, ты говоришь, он тебе предлагал?
— Триста тысяч.
— Значит, можно взять больше. Увеличь сумму в два раза. Он заплатит.
— А если нет?
— Он скряга. Такие сначала плачут, а потом все равно расстаются с деньгами. А этот привык все считать. Трудоголик и скряга. Прекрасное сочетание.
— Почему ты решила, что он скряга? — удивился Хлебников. — Мне показалось, наоборот…
— И я еще училась у этого человека! Ну, во-первых, мой дорогой учитель, вещи, которые на нем были, далеко не новые и не дорогие. Обычные добротные вещи с рынка. Поверь моему женскому глазу. Я сама много лет одевалась с рынка. Значит, он экономит. Причем экономит совсем как скряга — на мелочах. Потому что стоимость надетого на нем по сравнению со стоимостью того, на чем он приехал, — просто ноль. Машина у него очень дорогая, хотя и не такая уж новая. Внутри, скорее всего, очень чисто.
— Точно, — подтвердил Радий. — Так ты видела его машину?
— Я пошла за вами, — продолжила она. — Но близко подходить не стала. Он меня уже видел.
— Умница.
— Так вот, машина у него дорогая, а вещи на нем очень средние. И туфли, и брюки, и куртка. Я даже уверена, — уголки ее губ поднялись в улыбке, — что и трусы на нем старые. Такие, как он, очень любят экономить на белье.
— Зажигалка и портфель очень солидные.
— Зажигалка и портфель — это, вероятнее всего, подарки, возможно, даже той самой жены, от которой он так жаждет избавиться. — Лина кивнула на фотографии. — Машина — вещь статуса. Знаковая вещь. Кстати, стрижка у него очень стильная и руки ухоженные, но это больше говорит о том, что он не занимается физическим трудом и что его деловые партнеры — люди очень важные, так что вынужден следить за собой, даже если этого и не хочет.
— Да, он проговорился, что собирается уехать отсюда. В Штаты.
— Очень хорошо. Сейчас уезжает столько людей, что это не вызывает никаких вопросов.
— Самое сложное — техническая сторона этого дела, — задумчиво произнес Хлебников, и Лина снова похвалила себя, что угадала, — да, для себя он уже все решил и его решение совпало с ее собственным. — Смерть этой женщины должна быть от естественных причин, иначе он нам не заплатит.
— Да мало ли естественных причин? Умереть от передоза — прекрасная естественная причина.
— Может быть, посоветоваться с Углом?
— Нет. Не будем вмешивать его сюда. Если ты расскажешь об этом деле ему, то все испортишь. У него бывает только одна естественная причина — пуля в голову. Кому об этом знать, как не тебе. — Лина слегка фыркнула, как рассерженная кошка. — Терпеть не могу этого… безголового урода! Он выпотрошит ее, заберет все себе, а тебе в лучшем случае скажет спасибо. Мне не хочется ни с кем делиться, — глядя в глаза любимому человеку, откровенно объяснила она. — Я давно ждала такого подходящего дела. Надоела мелочевка, надоело иметь дело со всякими бандитами, надоело работать на твоего Угла. Я не знаю, как ты, но я бы, получив эти деньги, уехала куда-нибудь. У этой страны нет будущего.
— Ты хочешь вернуться на родину? — с удивлением и странной надеждой спросил Хлебников.
— Только не туда. — Лина брезгливо скривила все еще нежные, по-девичьи розовые губы. — Куда-нибудь, где много солнца. В Испанию, например. На половину этих денег я могла бы открыть маленькую гостиницу, наподобие той, где мы с тобой были в прошлом году.
Он сразу же вспомнил деревушку, где они отдыхали, — испанское захолустье, милое именно тем, что там не бродили толпы туристов, не щелкали без остановки фотоаппараты, не шумела по ночам дискотека. Там был отдых простой и незатейливый — без экскурсий, без докучливых соотечественников, беспрерывно жалующихся на высокие цены и низкий уровень обслуги, без их тупых жен и крикливых детей. Туда приезжали только те, кто действительно устал, и даже на пейзаже отдыхал глаз — сожженная солнцем почти дотла трава, серебристые древние оливы, серо-желтый камень. Изысканные цветники при этой маленькой гостинице состояли почти сплошь из причудливого камня, карликовых хвойников и каких-то неярких ползучих растений — серо-голубых, пурпурных, темно-зеленых с белым, которые вызывали у Эвелины какой-то непонятный восторг. Ну что ж… Хотя он сам предпочел бы более живую и яркую Францию.
— Половина всегда меньше целого, — заметил он. — Ты поехала бы со мной?
— С тобой?
Она подошла и, сев верхом ему на колени, расстегнула кофточку и прижалась к нему всем своим гибким телом — так, как он любил. Ее волосы щекотали его ухо, ее губы целовали его шею, спускаясь к вороту рубашки; потом она сползла с его колен на пол, целуя его в живот, и все ниже, ниже…
— С тобой — хоть на край света, — шептала она.
Она уже давно уснула, свернувшись калачиком на своей половине огромной кровати, а он все лежал, думая о том, почему у него возникла эта мысль — уехать отсюда. Да еще и вместе с Линой. Должно быть, это желание давно подспудно лежало где-то и только теперь… Да, давно пора. Слишком здесь все завязано, слишком он не свободен — он, который всегда во главу угла ставил свой собственный выбор.
Он лежал и вспоминал учебу в институте, тяжелые голодные годы, потом смерть отца и то, как внезапно возник у него в жизни тот человек и та среда, которая существовала не по законам, а «по понятиям». Они уже давно все жили по этим самым понятиям, просто он не хотел в этом признаваться, хотя все равно был частью этой среды. Он попал в примитивно поставленную ловушку много лет назад — тогда, когда взял эти жалкие пятьсот долларов и продал свою свободу за чашку чечевичной похлебки. Впрочем, в то время эти деньги отнюдь не казались ему жалкими — но через что пришлось перешагнуть, что пришлось растоптать в душе! Он много раз уговаривал себя, что это не люди — это отбросы, что он намного выше их и интеллектуально, и морально. И что чем больше они уничтожают друг друга, тем легче будет дышать всем остальным. А потом незаметно привык, как привыкает к вечным страданиям врач, всю жизнь работающий в отделении для тяжелобольных. И точно так же, как врач, спокойно обедающий в то время, когда за стеной умирает человек, он научился разграничивать свое и чужое, страдания и работу, жизнь и смерть. Если кто-то должен умереть, то не стоит думать об этом, ведь ты все равно не можешь ничего изменить.
