я начинаю моргать, чтобы сдержаться и совсем не расклеиться.
— Я! Привет! — Отвечает без прежней нежности в голосе, и я понимаю, что мне нельзя бросаться к нему в объятия, нельзя прижаться.
— Как ты меня нашёл? — Смотрю на него сквозь пелену слёз и завесу снегопада. Живой, настоящий. Вот родинка, вот ямочки. Как же хочется коснуться, поцеловать…
— Спросил адрес у своей девушки.
— Что? — Не верю своим ушам. — Какой ещё девушки?
Наверное, я не в праве сейчас ревновать и предъявлять, но меня разрывает.
— У Алины твоей узнал. Дай мне лопату, пупс. Я почищу снег, а ты пока чай поставь. Надо поговорить.
Глава 34
Забегаю в дом, скидываю свою стремнейшую куртку и бегу переодеваться. Глупо и отчаянно, но я воспользуюсь этой уловкой. Натягиваю на себя самые обтягивающие лосины, рэшгард, идущий в комплекте, и застёгиваю молнию так, чтобы всё, что надо, было подчёркнуто. Соблазняю, но ненавязчиво. Довольная кручусь перед зеркалом и радуюсь, что не налегала на булочки, а наоборот, схуднула. Выглядываю в окно убедиться, что Платон здесь и мне не причудилось. Нет, реально здесь. Вон как лопатой ловко орудует. Улыбаюсь и прикладываю руку к сердцу, чтобы утихомирилось. Что же так стучит-то. Аж задыхаюсь, как дед.
Распускаю гульку, собираю мальвину крабиком, потому что Платону так нравится, и бегу в гостиную. Хорошо, что убралась идеально. Из бабушкиного серванта достаю фарфоровый чайный сервиз, снимаю убогую клеёнку, на которой настаивает дед, и стелю скатерть из того же серванта. Её моя прабабушка вышивала, бедненько, скромненько, но ручная работа.
Радуюсь, что у деда есть запас приличного чая и что вчера со скуки пекла слоёные яблочные колечки. Раскладываю всё по вазочкам, креманкам и ставлю на стол.
Окидываю критическим взглядом обстановку и понимаю, что мне всё равно стыдно. По местным меркам так у нас вообще отличный дом. Мама и крышу успела перекрыть, и сайдингом, как хотела бабушка, дом обшили. Внутри ремонт и новая мебель, кухня из массива дерева, даже столешница кварцевая, а всё равно по сравнению с тем, к чему привык Платон, убого. Да и я тоже отвыкла от таких условий, чего душой кривить. Обои простецкие, шторы дешманские, ламинат самый простой на полу. Диван в стрёмный узор. Накидываю на него плед, чтобы в глазах не рябил, и стараюсь побороть свои комплексы. Всё, Платон уже в курсе, что я из маленького городка, что живу в скромном домике и что я не Мезенцева. Приехал же. Значит, самое страшное позади.
Ещё бы дед пьяный не вернулся не вовремя, вот позорище-то будет!
— Всё готово, Тош! — Выглядываю во двор и вижу, что Платон начисто всё почистил.
— Пойдём, — разворачивается ко мне, пуховик нараспашку, румянец на щеках. Пышет силой и здоровьем.
Смотрю на него с надеждой, когда он заходит в дом, снимает свой дорогущий вымокший пуховик и разувается. Хочется хоть какого-то контакта. Хоть в щёчку бы чмокнул, приобнял, но ничего. Он на меня-то толком и не смотрит. По сведённым челюстям вижу, что напряжён.
Совершенно не знаю, как себя вести. Мне хочется его отогреть, приласкать, попросить прощения, снять его боль, но так страшно быть отвергнутой и униженной.
Молча завожу его в основную часть дома, усаживаю за стол и явно вижу диссонанс. Как бы я не убиралась, как бы не накрывала стол и не старалась всё украсить, он смотрится неорганично в этой обстановке. Его роскошный молочный кашемировый свитер и серые спортивные брюки из шерсти и шёлка кричат о достатке и явно подсвечивают мне все комплексы. Он не из моего мира.
— Спасибо за помощь, — тихо говорю и наливаю ему чай. Хочется сквозь землю провалиться от неловкости.
Его взгляд скользит по стенам, вижу, что задерживается на дедушкином дурацком календаре, а потом наконец падает на меня, но я в нём не вижу ничего. И зачем я только молнию так откровенно растегнула. Становится стыдно и некомфортно.
— Объясни мне одну вещь, — произносит таким тяжелым голосом, что им можно как чугуном пришибить, — всё это тоже спектакль?
— Что это? — Мой голос дрожит. Я не могу выдержать на себе его колючий ледяной взгляд.
— Алина твоя тебе позвонила и предупредила о моём приезде? И вы ловко разыграли сцену с несчастной девочкой, расчищающей снег? — Платон усмехается. — Умно. Я поверил реально. Сразу активировали во мне вечно спасающего рыцаря. Наверное, решили, что я всё напряжение сниму и остыну? И погода вам благоволит. А теперь это милое чаепитие в лучших традициях уютной простоты и ты, этакая раскаявшаяся обманщица из глубинки, но при этом в модном костюме для йоги.
Сглатываю густую горькую слюну, чувствую, как почва уходит из-под ног, и совершенно не знаю, что ему сказать. Откуда столько желчи? Чего-чего, а такого я от него точно не ожидала.
— О чём ты, Тош? Алина мне не звонила, — вспоминаю, что всё-таки звонила. — Точнее, звонила, но мы не разговаривали.
— Только не делай таких глаз, — перебивает меня. — Можешь больше не играть. Я только не понимаю, это что у вас за прикол такой был? Учишься на психолога и диплом так решила защитить или это эксперименты из вашей актёрской среды? Что это, блядь, было?
Кажется первый раз в жизни слышу от Платона мат и вжимаюсь в свой стул. Грею руки о фарфор, но я будто уже околела изнутри.
— Платон, насчёт своих чувств я тебе никогда не врала! Никогда! — Закрываю лицо руками и умоляю себя не расплакаться. Лучше бы не прилетал! Лучше бы я его больше не видела! Он сейчас мой последний свет забирает. Разве это боль в нём сейчас говорит? Я ничего не понимаю! Это не мой Платон!
— А насчёт чего ты врала, Алина-Полина? Расскажи! — Режет меня своим жестяным тоном, как тупым ножом.
— Я… Я… — Я теряюсь. Ничего вразумительного вымолвить не могу. Неужели он не видит, что я искренняя? Что не вру? Что страдаю?
— Главный вопрос. Ты это придумала всё заранее и бросилась мне под колёса или идея созрела после, когда уже выяснила, кто я? Гениально, если честно. Сначала показать правду, так-то и так, вы стали жертвой автоподставы, а потом резко усыпить бдительность рассказами об известном папе-актёре. Вы в сговоре с полицией что
