от боли. Виски выкручивает, затылок содрогается от болезненных ударов, мне невыносимо плохо.
Аля пичкает меня обезболом и успокоительными. Отпаивает горячим чаем и всячески пытается облегчить мне состояние.
Часы на микроволновке показывают уже два часа, и я понимаю, что оставила дедушку без обеда. Надо по-любому брать себя в руки и возвращаться домой.
— Аль, помоги мне вещи собрать, пожалуйста, мне на электричку пора.
— Я тебе такси вызову и всё соберу. Не переживай. Хочешь, с тобой поеду?
— Нет, спасибо. Ты даже не представляешь, что там.
— Да я же была у вас не раз.
— Я не знаю, смогу ли дом в порядок привести. Притон настоящий.
— Может, не поедешь?
— Надо, Аль. Как я деда одного оставлю?
— Слушай, Поль. А что с академией делать? Его друзья не спалят меня? Мне нельзя! Предки меня убьют.
Её слова добивают меня окончательно. У меня сердце разбито, а она переживает за себя. Превозмогая себя, достаю телефон, чтобы написать Дане или Нике. Объясню всё им и попрошу Алину не трогать.
«Вы исключены из чата», светится последнее уведомление, и я понимаю, что он просто стёр меня из своей жизни.
Глава 33
Снимаю резиновые перчатки, мою руки, наношу крем и с удовлетворением смотрю на проделанную работу. Наконец-то чисто. В доме теперь даже дышится по-другому.
Возвращаюсь в свою спаленку, ложусь на кровать и прикидываю, смогу ли переклеить комнату, эти обои в цветочек слишком явно оживляют воспоминания. Будто мне снова девять и я жду маму на выходные от Мезенцовых. Я помню до малейших подробностей, как она приехала ко мне на все весенние каникулы, мы поехали на рынок и выбрали эти обои. А потом они вместе с дедушкой сделали мне ремонт в комнате, и казалось, я была самой счастливой тогда. Смахиваю одинокую слезу и думаю, что ещё можно поменять малыми усилиями.
Скорее бы подушку и плед «Вайлдберриз» привёз. Но и так уже нормально, жизнь налаживается. Порядок в доме — порядок в голове. По крайней мере я пыталась себе это внушить всю прошедшую неделю.
Достаю из-под подушки телефон и машинально лезу в телеграм. У Платона статус «Был очень давно». Вздыхаю, блокирую экран и со злостью откидываю телефон.
Я не имею права на него злиться, но каждый раз надеюсь увидеть от него сообщение или хотя бы статус «Был недавно». Неужели недели недостаточно, чтобы остыть и наконец поговорить со мной? Или он так просто отмахнулся от Алины и вообще не собирается со мной разговаривать?
Голова болеть начинает моментально. Я больше так не могу! Купить новую симку и написать ему с неё? Наверное, нужно. Пусть он мне открыто скажет, что ненавидит и никогда не простит, и я начну с этим жить. А так я постоянно надеюсь непонятно на что. Всё равно верю, что у нас есть шанс, верю, что наши чувства сильнее обид и моего вранья, и мы сможем всё преодолеть. Глупо? Глупо! Но если перестану обнадеживать себя, я тронусь умом.
Не прошло и минуты, а я снова проверяю телефон. Это уже стало маниакальной зависимостью. Чтобы я ни делала, я постоянно проверяю телефон. Придумываю себе тупые челленджи, вроде отмой духовку за сорок минут и он напишет или постирай шторы и он позвонит, но это бред.
Дом практически сверкает, а от него ничего. Даже не верится, что прошла только неделя, по моим ощущениям — год. Вытаскиваю его футболку и с трепетом вдыхаю его аромат. Воспоминания, видимо, всё, что у меня останется, и я их бережно храню. Его розы практически засохли, но я сберегу каждую. Глажу ключик у себя на шее и мысленно с ним разговариваю. Пожалуйста, дай мне шанс, выслушай, не губи!
Каждую ночь жду, когда усну и увижу его улыбку, почувствую тепло его рук и услышу красивый смех. Кажется, я даже умею снами управлять. Они моя отдушина и единственная оставшаяся радость.
Нет, всё! Дом убран, задания сделаны, надо купить сим-карту и написать с нового номера. Выпускаю себе виртуальную карту и регистрирую новый профиль. Никаких больше непонятных ников, буду Полей Виноградовой.
Будильник напоминает, что дедушке пора принимать лекарства и надо ему налить суп. Покормлю, пойду погуляю и тщательно обдумаю каждое своё слово.
— Дедушк, — захожу в гостиную, — пора лекарства принимать. Суп тебе сейчас разогрею.
— Поленька, нет у меня аппетита. Чай попью и выпью всё, — отмахивается дедушка.
— Нет, Николай Евгеньевич, так дело не пойдёт. Тебе нужен режим! И ты будешь его соблюдать! — Упираю руки в боки и разговариваю с ним тоном бабушки. Пусть только попробует артачиться!
Метод работает, и дедушка нехотя встаёт с дивана.
— Поешь со мной-то? Что-то я не видел, чтобы ты сама-то режим соблюдала. Всё драишь да в телефоне своём копаешься. Глаза уже вон впали.
Это правда. За неделю я ела несколько раз.
— Нет, я пойду погуляю, в кофейне поем.
— Это чего-то ты удумала? Дома кофе выпить нельзя?
— Нет, я хочу выйти. Я устала, дедушк. Всю неделю дом драила, надо проветриться, — становится стыдно, что я его упрекаю. А с другой стороны ничего стыдного. Он должен осознавать, что со своей жизнью утварил.
— Польк, купишь мне баночку пива тогда?
— Нет! — Ставлю суп перед дедушкой и поверить не могу в услышанное. Его еле откачали. Какое пиво? Неужели придётся кодировать его? Ходит-то с трудом, до туалета и сразу ложится, а уже выпить хочет. — Какое пиво? Сдурел, Николай Евгеньевич?
— Эх! — Дед машет рукой на меня и выпивает таблетки с оскорбленным видом.
Расстраиваюсь и ухожу к себе. В кофейню и пункт выдачи наряжаюсь, как на свидание. Есть в этой рутине что-то успокаивающее. И пусть кругом всё серо и убого, а я буду красивой, иначе совсем скачусь на дно.
По навигатору иду до единственной приличной, судя по отзывам, кофейне в городе и про себя чертыхаюсь на лужи, выбоины и мусор. Как бы мне ни хотелось оставаться позитивной, ничего не получается, и я срываю свой гнев на чём угодно. А злюсь-то на себя и деда. И на Алину чуть-чуть. Она взяла больничный и дала мне десять дней на всё про всё. Как она представляет моё дальнейшее обучение, ума не приложу. Даже если друзья Платона так ничего и не расскажут, я не смогу вернуться в стены академии.
Скидываю
