В тот день, когда они оба совершили одиночный перелет из Коггерсхилла в Тейм, по их нынешним меркам пустяк, они вместе отправились в местный паб под названием «Квинс Хед» и оттянулись по-королевски. Если бы тогда кто-то из них заявил за кружкой пива, что они будут драться за Англию, они бы со смеху умерли. Главное для них было летать. Теперь, впрочем, тоже, но уже по-другому. Дом видел во взгляде Барни такую же опаску и суровость, какие замечал и у себя. Оба они уже были сбиты и серьезно покалечились, оба убивали врагов и хотели убивать еще и еще. Такими были многие пилоты из их эскадрильи: яростно состязательные на свой ленивый лад – мол, плевать мне на все. Кто-то застыл в шоке. Они потеряли половину друзей, и самой тяжелой была для них потеря Джеко. Они никогда не говорили о нем, разве что косвенно, не напрямую.
Возле своей палатки они выпили по паре банок «Стеллы», а потом Барни, не уличенный в сентиментальности, посмотрел на Дома и сказал:
– Старик, ты как-то переменился. У тебя все в порядке?
Дом ответил, что лучше не бывает.
Барни сообщил, что он летал утром с ребятами из воздушной разведки. Они посмотрели немецкий аэродром в Зиди Нисре и пытались определить, как там расположены взлетно-посадочные полосы. Вернулись целые и невредимые, а остаток дня провели в Каире, поплавали в клубе «Гезира», пообедали и вернулись домой. Вот какая странная сейчас у них жизнь: утром война, вечером развлечения.
– Старик, так как же ты съездил?
– Неплохо. Вообще-то, даже забавно.
Он не мог сказать Барни про Сабу, еще рано. Ему хотелось сохранить в себе как можно дольше это лучезарное чувство, иначе начнется неизбежный треп – мол, певица из ЭНСА, господи, да мы все в них влюблены…
В их палатке пахло карри и грязными носками Барни, горел газовый фонарь, и было оглушительно жарко.
– Ого, попался, гад. – Барни прихлопнул своей грязной подушкой таракана, сидевшего на стенке палатки. – Ну, я рад, что тебе было хорошо, потому что прошел слух, что на ближайшие десять дней все увольнительные отменяются.
Дом бросил на пол ранец и устало растянулся на койке.
– Нас посылают на широкомасштабные учения куда-то далеко в пустыню. Сегодня утром у нас был инструктаж от генерала Дэвиса. По слухам, наступление планируется в ближайшие десять дней.
– Когда мы узнаем точно?
– Не знаю, когда они соизволят нам сообщить.
Барни произнес это в своей забавной манере, растягивая гласные, а в его глазах сверкал потаенный восторг. Дом испытывал то же самое: прилив чистейшего адреналина, не дававший ему спать еще час-другой, несмотря на сильную усталость. Он уже ждал дребезжание телефонного звонка, который вытащит в ранний час из коек его и остальных парней, и все побегут к уже рокочущим боевым машинам. Одновременно он слушал фрагменты песни «Ты для меня все», звучавшие в его памяти. Это неясное, смутное чувство было для него новым. Словно он упал в пропасть с края знакомого ему мира.
Когда сон наконец пришел, ему снилось, что они с Сабой лежат в объятьях друг друга на теплом песке. А по спокойным, голубым водам залива тарахтит моторная лодка с парусами, наподобие фелюки. Саба любила его; он ощущал это как волны света, пронизывавшие его тело. Они плавали вместе в каком-то теплом месте, похожем на материнскую утробу. И все было так просто.
Он заснул прямо в одежде, не раздевшись, сунув под голову свой ранец. Над ними пророкотал «Юнкерс Ju 88»[88] и скрылся в облаке.
На следующее утро после концерта Сабу отвезли в Исмаилию, в мрачноватый многоквартирный дом, где остановился Дермот Клив. Они сидели в ротанговых креслах в маленькой комнате с трещинами на потолке и голой лампочкой над головой. Клив, с розовым свежевыбритым лицом, подливал ей из бутылочки сок лайма. Прежде чем сесть в кресло, он сложил пополам кухонное полотенце и аккуратно постелил его на сиденье, чтобы не испачкать свои льняные брюки, явно новые. Саба поняла, что в этой комнате он бывает редко. Клив сообщил, что он ездил всю неделю по пустыне и составлял программу для армейского контингента. До улучшения ситуации начальство запретило привозить в Каир артистов ЭНСА, а сложности с организацией концертов на удаленных объектах среди пустыни настолько, по его словам, увеличились, что теперь основная ставка делалась на радиопередачи.
– Впрочем, хватит нам говорить об ужасах. – Он вытянул ноги и заложил руки за голову. – Я узнал парочку интересных вещей о прошлом вечере. Первое, что ваш концерт прошел хорошо, и это замечательно. А еще то, что ты после этого уехала и вернулась за полночь. Могу я поинтересоваться, кто тот счастливчик? – игриво добавил он.
У нее возникло детское желание сказать «не твое дело».
– Он мой друг.
– Красавчик, как я слышал, – лукаво сказал он. – Но если он часом станет тебе больше, чем друг, могу я напомнить тебе, что ты не должна рассказывать ему о наших беседах?
Она чуть не подпрыгнула от возмущения.
– Ты следил за нами?
Он достал из нагрудного кармана серебряный портсигар.
– Позволь? – Он закурил, глотнул сок и хмуро уставился на стекло стакана. – Нет, я не следил. Но ты помнишь, что я говорил тебе в Каире? – Он понизил голос. – Никому ни слова. И в следующий раз получай пропуск или спрашивай устное разрешение. Иногда я могу и наказать, если хочешь знать.
– Нам никто не запрещал выходить из лагеря, – прошептала она в ответ. – Я не владею никакими секретами, и нас никто не предупреждал, что мы должны получать увольнительную, чтобы поужинать после концерта в ресторане.
– Ох, темпераментная ты девушка! – Он выпятил губы. – Конечно, вам позволено уезжать из лагеря. Конечно, иначе вы сойдете с ума. Просто у меня есть для тебя две интересные новости, и я бы предпочел, чтобы ты не попала до этого под военный трибунал.
Он узнал, что в ближайшие две недели их группа отправится на запад вслед за Восьмой армией. В начале августа несколько групп артистов объединятся в большую труппу под названием «Ужасные глупости», а потом, если на то будут божья воля и приказ британского командования, они проведут неделю в Александрии, в «Гайети», прелестном маленьком театре с потрясающей акустикой. Слышала ли о нем Саба?
Нет, не слышала.
Клив разгладил складки на брюках и огляделся по сторонам.
– Если все будет так, как я тебе рассказал, ты сделаешь два концерта со всеми, а потом мы найдем тебе другую работу – ту, о которой я тогда говорил. – Он многозначительно посмотрел на нее. – Между прочим, очень важную, если все получится. Зафер Озан хочет предложить тебе в конце августа короткий, на два вечера, ангажемент в «Золотой Лошади» в Александрии. Ты, конечно, слышала об этом клубе?
