это такое? – потребовал он ответа, тыча пальцем в учебник передо мной.
Его голос был полон ярости, настоящей злобы. Я пытался угодить ему. Я так хотел, чтобы он мною гордился, но я не знал ответа, я даже не знал, с чего мне начать, чтобы к нему прийти. Мои губы задрожали, и я почувствовал, как слезы жгут мне глаза.
Господи, пожалуйста, помоги мне, Господи.
Отец отшвырнул книгу в сторону и злобно зарычал, поднимаясь на ноги. От такого резкого движения я резко выпрямился и замер в испуге.
– Да какого хрена с тобой творится, ты, мелкий кретин, что, сука, с тобою не так? Господи боже. Это просто сраная буква «W»!
– Прости, прости… – выдавил я из себя.
Мои плечи опустились от унижения и осознания того, что я опять провалился.
– Давай заново! – рявкнул он.
Я снова уставился на страницу тетради, чернильные надписи начали расплываться у меня перед глазами, и наконец из моих глаз вниз по щекам побежали слезы.
– Ты что, плачешь, маленькая ты мразь? Ты что, совсем охерел плакать?
Я затряс головой, не признавая, что плачу, хотя всем все было понятно. Я старался остановиться, старался вновь загнать отчаяние и стыд внутрь себя. Но я хотел, чтобы вернулась мама, и от одной только мысли о ней я заплакал еще сильнее. Я так сильно хотел, чтобы она была со мной, так сильно, что, казалось, во мне образовалась огромная дыра, которую никогда и никто не сможет заполнить. Она мертва и уже никогда не вернется. Она больше не сможет меня защитить. Теперь мы с отцом остались вдвоем – и он постоянно напоминал мне о том, каким ничтожеством я был. Слезы побежали быстрее, из груди уже поднималось рыдание.
Отец неожиданно ударил меня, не дав мне опомниться, и меня отбросило назад. Я полетел на землю вместе со стулом, который упал с грохотом. Я начал отползать назад от отца, который нависал надо мной. Тут он резко схватил меня за ворот рубашки, резко дернул и поставил меня на ноги.
Пораженный этим ударом, я все же заметил, что у меня прекратили литься слезы, вместо боли внутри теперь нарастало полное онемение всех чувств. Мой отец уже несколько раз давал мне подзатыльник, колотил по столу кулаками, однажды даже пробил в двери дыру, но он еще ни разу не бил меня в лицо.
– Я смотрю, ты ищешь повод, чтобы поплакать, да, мелкий ты идиот?
У меня горела щека и болела нога в том месте, где я ударился об пол, но физическая боль все же была лучше, чем непроходящие терзания в моем сердце. Я плюнул в него и смотрел, как его лицо наливается яростью, и вот он снова ударил меня со всей силы. Он не понимал, что плакал я не из-за того, что меня били. Я плакал из-за его жестоких слов, но я только что понял, как заглушить их. Теперь я знал, как остановить его.
– Каллен, это просто сон. Ш-ш-ш, проснись, Каллен. Это просто плохой сон.
Ее голос донесся откуда-то издалека, и я постепенно стал просыпаться, крик отчаяния замер на моих губах, мои щеки были влажными от слез. Я тяжело дышал и не понимал, где нахожусь. Я поморгал, осмотрелся вокруг, и видения крохотной грязной кухни покидали меня, уступая место маленькой комнате на чердаке. Мало-помалу я возвращался к реальности. Я спал, это был просто сон. Я не перенесся туда взаправду. Я тут. Я с Джесси.
– Джесси, – прохрипел я.
Она обняла меня и окружила теплом – это было так приятно и успокаивающе, что я хотел раствориться в ней и перестать существовать.
– Джесси, Джесси…
– Я тут, я с тобой. Все хорошо. Что тебе снилось? – она утерла слезы с моих щек, и сделала это невероятно нежно.
Я смог рассмотреть ее в залитой лунным светом комнате – ее глаза были полны тревоги за меня.
– Думаю, мне снился он, мой отец. Но я не знаю точно.
Я солгал. Я не хотел говорить обо всем этом. Я хотел отогнать от себя эти воспоминания как можно дальше и никогда больше не знать, как мне жилось и что я чувствовал тогда, когда был маленьким мальчиком. Я задышал спокойней. Я был тут, с Джесси, в ее теплых объятиях. Я хотел – мне нужно было – забыться в ней, зарыться в ее теле, пропитаться тем спокойствием – целебным, – которое она могла мне предоставить.
– Джесси, – только и прошептал я.
Я повернул ее голову к себе так, что теперь я наклонялся над ней. Какое-то время я просто смотрел на нее, ее милое лицо было таким добрым со сна, а в глазах ее читалась, мне казалось, любовь. Это пугало меня – невероятно пугало – и в то же время дарило чувство какого-то болезненного восторга. Я запомнил это чувство и вобрал его всем своим сердцем. Даже если я не смогу сохранить его, у меня всегда будет возможность обратиться к своему сердцу и посмотреть на него, чтобы вспомнить этот момент. И в этом смысле это чувство всегда будет со мной.
Я наклонился и поцеловал Джесси, наслаждаясь такой знакомой сладостью ее губ, постанывая от того, что мое сердце забилось быстрее и напряглось тело. Она обвила меня руками, и когда я начал целовать ее грудь, то ее пальцы вплелись в мои волосы, а ноги обхватили мои бедра.
Я вошел в нее, на секунду оторвавшись от груди, когда вновь почувствовал блаженство от того, как крепко ее тело обнимало меня. В моем мозгу взорвались искорки света, и, начав двигаться, я уже не знал и не видел ничего, кроме самой Джесси.
Я вновь страстно поцеловал ее, и наши языки танцевали у нас во рту, пока мы двигались в унисон, сначала медленно, нежно, а затем все быстрее, все яростней. Наша кожа вся покрылась потом, и в комнате тут же начали раздаваться влажные звуки нашего секса, стоны Джесси и мое прерывистое громкое дыхание. Это была настоящая жизнь. Это был настоящий неповторимый первобытный экстаз и эйфория, и я был окутан им, ее прикосновениями, ее запахом, тем, как хорошо сочетались наши тела, как будто мы были сделаны специально друг для друга.
Боль, сомнения, отголоски слов, которые раньше резали меня, словно ножи, оставляя шрамы, которые до сих кровоточили, стоило к ним прикоснуться, – все, что доставляло мне боль, будто испарилось, и теперь осталась только она, Джесси. Биение ее сердца, ее запах, то, как смыкались ее внутренние
