думала, что всё зайдёт так далеко.
Муж молчит. Она опускает глаза.
— Когда Эльвира Марковна сказала, что дело может дойти до суда… я впервые поняла, что натворила.
Я вижу, как у неё дрожат пальцы. Она перебирает край пакета, словно ища опору. И это странное чувство — видеть её такой. Не строгой. Не уверенной. А просто пожилой женщиной, которая боится, что разрушила семью сына. Которая пришла просить прощения и не знает, как это делается.
— Я хотела помочь, — тихо говорит она. — А получилось наоборот. Я пойму, если вы не захотите иметь со мной дел. — Глаза свекрови наполняются слезами, голос дрожит.
— Алиса и Артём почти синхронно бросают свои дела и просто обнимаю бабушку. Следом к ним спускается Полина.
— Мам.
Она поднимает глаза.
— Ты правда думала, что это хорошая идея?
— Нет, — шепчет она. — Я не думала сынок и теперь очень виновата перед вами.
Он смотрит на неё долго. Я вижу, как он перебирает в голове все эти месяцы, все ссоры, все ночи, когда мы не спали, думая о детях. А потом он говорит:
— Ладно. С кем не бывает. — Бурчит муж и присоединяется к общим объятиям.
Осталась только я. Глаза щиплет то ли от едучей краски, то ли от слёз.
— Элина? Ты простишь меня?
— Ладно, — повторяю за мужем, я не могу быстро отпустить, нет. Слишком много боли, чтобы простить так легко. Но что-то другое. Готовность двигаться дальше. — Уже всё случилось. Мы здесь. Дети с нами. Значит, всё будет хорошо.
Осознание того, что та злость, которая жила во мне все эти месяцы, куда-то уходит, накрывает достаточно быстро. Не исчезает совсем, но становится тише. Наверное, потому, что сейчас у нас есть что-то другое. Будущее, которое мы строим своими руками. Новое помещение, новые планы. И эта комната, которая постепенно становится нашим общим делом.
— Хотите помочь? — спрашиваю я.
Она моргает не веря.
— Что?
Я беру валик и пару строительных перчаток.
— Мы красим стены. Нам очень не хватает пара рук
Она смотрит на меня, потом на валик, потом снова на меня. В её глазах — удивление, надежда, страх, что она ослышалась.
— Вы… не сердитесь?
Я делаю глубокий вдох. Сержусь. Конечно, сержусь. Но краска всё равно не докрашена, и мы всё равно семья.
— Сердимся, — честно говорю я.
— Но?
— Но скоро открытие, сроки горят, а стены неидеальные.
Андрей усмехается, и я слышу в этом смехе облегчение.
— И шкаф собрать.
Артём поднимает голову:
— Я почти собрал!
— Почти не считается, — говорит Полина, обратно забираясь на стремянку.
По свекрови видно, как постепенно уходит напряжение с её лица.
— Я… могу подержать лестницу.
— Отлично, — говорю я.
Она осторожно подходит к стремянке, на которой стоит Полина, и берётся за перекладину. Пальцы у неё всё ещё дрожат, но она держит крепко.
Через несколько минут в помещении снова шумно. Артём спорит с Андреем из-за шурупов, утверждая, что «сам знает, куда их крутить». Алиса приносит ещё кисточек, хотя мы уже всё испачкали. Полина командует, как настоящий прораб, указывая, где надо докрасить.
Катя возвращается с кофе, останавливается в дверях.
— О, — говорит она, увидев Клару Павловну, которая теперь уже не просто держит лестницу, а пытается оттереть краску с рук Алисы. — Нас стало больше. Теперь семейный подряд в полном комплекте.
Глава 44
Суд
Я почти не помню, как мы доезжаем до здания суда. Мандраж вводит ступор и отключает мозг.
Утро холодное, сырое, и в воздухе, наконец, пахнет заморозком и снегом, который синоптики обещали уже неделю. Небо низкое, серое, будто нависло над городом и ждёт решения вместе с нами. Дворники машины ритмично скребут по стеклу, но от этого размеренного звука на душе не становится спокойнее. Только сильнее раздражает.
Сегодня все в сборе. Даже Катя с нами, выразила желание поддержать нас в этот тяжёлый день, несмотря на свой выходной. Мы идём по ступеням молча. Андрей держит меня за руку.
— Всё будет нормально, — говорит он. Голос спокойный, но я чувствую напряжение в каждом слоге. Будто успокаивает он больше себя, чем меня.
— Да, — киваю я, потому что должна сказать хоть что-то. Но внутри всё равно дрожит. Мелкой, противной дрожью, которая начинается где-то в груди и расходится по рукам, ногам до кончиков пальцев.
В коридоре суда шумно. Люди сидят на металлических лавках, разговаривают, кто-то листает бумаги, кто-то нервно ходит туда-сюда. Чужие судьбы перемешаны в одном длинном, плохо освещённом коридоре. Я смотрю на них и думаю: у каждого своя история, своя боль, свой страх. Мы все здесь, потому что жизнь пошла не так, как планировалось. И от этого не легче.
Наш адвокат подходит почти сразу. Ко всему готовый, папка под мышкой, лицо сосредоточенное.
— Доброе утро.
— Доброе, — отвечает Андрей, пожимая ему руку.
— Не волнуйтесь раньше времени, — говорит адвокат тихо, почти шёпотом. — У нас хорошая позиция. Все документы в порядке, характеристики положительные. Держитесь спокойно. Заседание состоится не в большом зале, а в кабинете отдела опеки с комиссией.
Я киваю, но слова «не волнуйтесь» в таких местах всегда звучат почти издевательски. Как можно не волноваться, когда решается судьба твоих детей? Когда чужие люди будут решать, имеешь ли ты право быть матерью?
Через несколько минут дверь зала открывается, и секретарь выглядывает в коридор:
— Серебровы.
Я чувствую, как пальцы Андрея чуть сильнее сжимают мою ладонь. Мы поднимаемся и идём, ватные ноги совсем не слушаются.
Большой кабинет, напоминающий переговорную. Высокие окна, длинный стол судьи, несколько стульев для свидетелей. Всё кажется слишком официальным, слишком чужим для нашей жизни.
Мы садимся на свободные стулья для участников процесса. Я сжимаю в руках папку с документами, на всякий случай, хотя адвокат сказал, что всё уже подано. Но она мне даёт незримую опору.
Вижу Звонарёву. Эльвира Марковна сидит у стола свидетелей, в руках — знакомая синяя папка. Она выглядит так же спокойно, как всегда, но сегодня её взгляд кажется чуть мягче. Или мне просто хочется так думать.
Судья входит.
Все встают. Я поднимаюсь вместе со всеми, и мне кажется, что сердце сейчас выскочит из груди, разорвёт рёбра, упадёт на этот казённый пол.
— Прошу садиться.
Мы садимся. Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым, но внимательным лицом — открывает папку, листает бумаги.
— Рассматривается дело о проверке условий проживания несовершеннолетних детей в семье Серебровых.
Я слышу собственное имя и вдруг понимаю, что ладони у меня мокрые. Андрей рядом едва заметно сжимает мою руку под столом.
Начинаются
