Финн, опуская глаза.
Я хмурюсь на то, как он избегает ее пьяного взгляда, но не подаю вида.
— Это ты сейчас так говоришь, – мягко предупреждает она, игриво грозя пальцем и заставляя Финна еще сильнее нахмуриться. — Но в конце концов – причинишь. Как все они.
— Мам, хватит, – тихо умоляю я.
Мама поворачивается ко мне и берет мое лицо в свои ладони. Даже в самые трудные моменты она никогда не могла поднять на меня руку или причинить боль. Когда ей было особенно плохо, она изо всех сил старалась сохранить ясность мысли, чтобы узнавать меня. И в этой внутренней борьбе, даже в те дни, когда не понимала, кто я, она всегда оставалась доброй и ласковой. Возможно, именно поэтому мы с отцом должны были быть такими суровыми. Потому что она не могла, а мы знали – в мире полно тех, кто не прочь воспользоваться такой ранимой душой.
— Мам, пожалуйста, – снова умоляю я, надеясь, что она поймет намек и не скажет при Финне того, что потом не забудется.
Но она лишь качает головой, едва не теряя равновесие, но не настолько, чтобы отказаться от слов, застрявших у нее в горле и рвущихся наружу.
— Моя девочка кажется жесткой, но это не так, понимаешь? Под всей этой бравадой она хрупкая и нежная, очень нежная. Прямо как ее отец. Она самое дорогое, что у меня есть, и я не знаю, что бы без нее делала, – шепчет она со слезами на глазах.
— Мам, ты несешь чепуху. Давай я приведу тебя в порядок и уложу спать. Тебе нужно протрезветь.
— Но как же Ретт? Ты не пойдешь с ним говорить? Пожалуйста, не ходи. Я не хочу, чтобы ты приближалась к нему, – тревожно просит мама, в ее голосе проскальзывает последняя капля трезвости. Она боится, что я брошусь за ее бывшим.
Как будто я собираюсь разыскивать этот мусор. Он, наверное, уже потратил мои кровно заработанные деньги, пустив по вене все, что смог раздобыть. Эти деньги давно улетучились, и я не собираюсь тратить время, пытаясь вернуть их. В этом нет смысла.
— Он может разозлиться, если ты пойдешь. Просто забудь, крошка. Я как-нибудь справлюсь, – продолжает она, ее длинные ресницы слипаются от слез, вызванных тревогой за меня. Боже, как бы я хотела, чтобы она могла позаботиться о себе.
— Давай, мам. Не волнуйся об этом, хорошо? Я оставлю немного денег в нашем тайнике. Но если этот придурок вернется, не впускай его. Слышишь?
— Прости, крошка. Я знаю, что не должна была открывать ему. Просто иногда мне так одиноко.
— Я знаю, мам. Знаю. – Я обнимаю ее за плечи и веду в спальню, в дальний конец трейлера. Прежде чем закрыть перегородку, я киваю в сторону Финна. — Можешь присесть или подождать снаружи. Я быстро.
— Конечно, – бормочет он.
Я вижу, как его глаза скользят по нашему крошечному диванчику, понимая, что ему здесь не будет комфортно. Ожидаю, что он рванет на улицу, но вместо этого он просто смотрит в сторону кухни и остается на месте.
У меня нет времени успокаивать его потребность в комфорте – я хочу убедиться, что мама в безопасности своей кровати. Не хочу волноваться, что в таком состоянии она может оказаться на улице. Не то чтобы она по доброй воле пошла бы гулять, но мне будет спокойнее, зная, что она в безопасности и проспится.
Она не сопротивляется, когда я снимаю с нее рубашку и стираю пот с ее кожи влажным полотенцем. Когда она становится более-менее чистой, я натягиваю на нее майку и укладываю в постель.
— Он очень симпатичный, – вдруг говорит она, и в ее глазах вспыхивает озорной огонек.
— М-мх, – мычу я, поправляя одеяло.
— Он тебе нравится?
— Слегка.
— Думаю, больше чем слегка, – напевает она.
— М-мх.
— Просто будь осторожна, крошка. Первая любовь причиняет боль сильнее, чем все остальные, — добавляет она, и в ее заплетающихся словах звучит предостережение. Она смотрит в потолок, и какая-то мысль смывает улыбку с ее лица, оставляя лишь печальную гримасу. — Я скучаю по твоему отцу, – тихо признается она, наконец раскрывая причину своего состояния.
— Я знаю, мам.
— Может, навести его в следующие выходные? – с надеждой предлагает она, и мне ненавистно гасить этот крошечный огонек в ее глазах.
— Не думаю, что это хорошая идея, – бормочу я, зная, что отец так и не внес ее имя в список посетителей.
В последний раз, когда я навещала отца в тюрьме, он все еще был непреклонен: маме нечего делать в месте, которое может только усугубить ее состояние. Хотя они не вместе уже больше десяти лет, он любит ее так же сильно и не хочет делать ничего, что могло бы нарушить ее хрупкое равновесие.
Как будто оно у нас вообще осталось после того, как его посадили.
— Да, конечно. Ты права, – разочарованно отвечает она, поворачиваясь ко мне спиной.
— Поспи, хорошо? Завтра я приду пораньше, поужинаю с тобой перед работой. И принесу жареной курочки из «Мейблз» – той, что ты так любишь. Договорились?
Она робко кивает, но я знаю: жареная курица не исправит ситуацию. Да вряд ли что-то исправит. Ее психика, помноженная на разбитое сердце, оставила слишком много шрамов, которые ее измученный разум уже не в силах залечить.
Жизнь с ней обошлась жестоко, но, надеюсь, удача повернется к нам лицом. Я пашу в университете именно ради этого. Я сделаю все, чтобы изменить нашу жизнь. Вытащу нас из этой дыры и обеспечу ей достойный уход. Отец старался изо всех сил, но я добьюсь того, что не удалось ему.
Я жду несколько минут, пока ее дыхание не становится ровным и тихим. Убедившись, что она крепко спит, выхожу из комнаты – пора уводить моего красавчика отсюда. Видит бог, он, должно быть, считает минуты, чтобы убраться из этого дома. Однако, я не могу сдержать улыбки, когда вижу его за мытьем грязной посуды моей матери – будто он и правда чувствует себя здесь как дома.
— Не думала, что ты такой хозяйственный, – подкалываю я, подходя сзади.
— Я, эм… То есть… ничего страшного? Просто не
