ни с чем, кроме цинизма и жадности, замаскированных обаянием. Я встретил его с надеждой. Наивно, возможно. Опрометчиво. То, что он мне продавал, было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но я лучше буду слишком доверчивым, чем слишком циничным, и если я знаю тебя, ты тоже.
Эти слова застряли горячим камнем под грудной клеткой. Я несу их даже сейчас, день спустя, в поезде, который везет меня обратно в Нью-Йорк.
«Я лучше буду слишком доверчивым, чем слишком циничным». Может, я потеряла это мышление на время, застряв в своей мечте расследовать коррупцию и мошенничество, исправлять несправедливость и раскрывать секреты своей журналистикой.
Слишком доверчивым, чем слишком циничным.
Я не знаю, что будет. Захочет ли Картер вообще со мной разговаривать, сожжен ли тот мост, вернусь ли я к неудачным первым свиданиям и залечиванию разбитого сердца. Но я несу слова отца с собой, как талисман.
Город холоден и пуст, когда я прибываю на вокзал. Я тащу свою слишком тяжелую сумку в метро. Мама настояла на том, чтобы испечь хлеб, целых две буханки, и запихнуть их вместе с моей одеждой.
Я сворачиваю на свою улицу. Знакомое крыльцо манит, и я не могу дождаться, когда рухну на свою слишком маленькую кровать в своей слишком маленькой дыре. Завтра снова на работу, и мысль о том, чтобы видеть Картера издалека, причиняет боль.
Что-то, к чему придется привыкнуть, полагаю.
На моем крыльце сидит фигура. Я замедляю шаг. В городе полно чудаков. Может, просто пройти мимо и вернуться? Нет, это пальто выглядит дорогим… и волосы знакомы.
Картер сидит у моего дома.
Моя сумка выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на мокрый тротуар.
Картер замечает. Он плавно поднимается со ступенек, выпрямляясь во весь рост. Он вытягивает ногу, словно просидел здесь долго.
— Привет, — шепчу я.
— Привет, мелкая, — тихо говорит он. — Прости, что нападаю вот так. Я уйду, если ты не хочешь меня видеть.
Мои волосы немытые и в низком хвосте, на мне ни капли косметики. Ноги болят, я устала. И я точно ни за что не скажу ему уходить.
— Не надо, — говорю я. — Как долго ты здесь сидишь?
— Слишком долго, — признает он. — Пирс выходил и спрашивал, не хочу ли я подождать наверху, в твоей комнате. Что, кстати, еще одна причина, почему… нет. Неважно.
Медленная улыбка расползается по моему лицу.
— Ты собирался сказать мне установить тот замок, который ты мне купил?
— Нет, — говорит он, выглядя смущенным. — Съехать, на самом деле.
— Сразу в лоб.
Он качает головой.
— Нет. Прости. Я не за этим пришел.
Я сглатываю.
— А зачем?
— Я думал… ты не против, если я приглашу тебя в пиццерию? Поговорить со мной? Пожалуйста, мелкая, позволь мне объясниться.
— Мне дадут неделю на размышление, как в прошлый раз? — спрашиваю я с улыбкой. Тогда, когда он пригласил меня на то почти-свидание, давая достаточно времени, чтобы отказаться, обдумать, насколько мудро, или нет, встречаться с начальником.
Картер засовывает руки в карманы. Так хорошо его видеть, знакомое лицо, острый изгиб челюсти, внезапное колебание в глазах. Он не хочет говорить «да». Но говорит.
— Конечно, — говорит он. — Сколько времени тебе нужно.
— Просто дай мне закинуть сумку наверх, ладно? Я сейчас спущусь.
— Конечно, да. Я подожду.
Мое сердце колотится, когда я врываюсь в свою комнату, и дело не только в том, что я бежала вверх по лестнице. Я быстро расчесываю волосы и меняю верх, прежде чем бежать обратно вниз.
Он там, где я его оставила. Ничего не изменилось, и он больше не та отстраненная, холодная фигура, какой был в своем кабинете. Мы молча идем к ресторану.
— Я нервничаю, — признаюсь я.
— Да. Черт, Одри, я тоже.
— Я не… знала, что ты будешь здесь.
— Мне стоило написать. Я просто как-то начал идти, думая о том, что хочу тебе сказать… и оказался здесь.
— Ты прошел пешком от самого дома?
— Мне нужно было много о чем подумать.
Надежда — хрупкая вещь в моей груди, танцующая под звук его слов.
— Я тоже много думала, — говорю я.
Мы не разговариваем, пока не доходим до ресторана. Может, никто из нас не хочет погружаться в это, пока мы не сядем, или, может, приятно оттянуть это. Продлить время, проведенное в компании друг друга.
Я скучала просто по тому, чтобы быть рядом с ним.
Нам дают столик у входа.
— Как прошло обновление клятв? — спрашиваю я. — Это же было в эти выходные, да?
Он кивает.
— Вернулся сегодня утром. Было мило.
— Мило?
— Мне было трудно сосредоточиться, — признает он. Длинный палец гладит край меню, которое он не читает. — Одри, я…
Официантка прерывает нас. Мы заказываем то же, что и в прошлый раз. Целую пиццу, хотя я не голодна, живот полон нервов и надежды.
— Я скучал по тебе, — тихо говорит он. Золото в его глазах расплавлено, приковано ко мне. — Так сильно. Видеть, как ты выходишь из моего кабинета, было самым ужасным зрелищем.
— Правда? — шепчу я.
Он кивает.
— Я жалею о многом, но больше всего мне жаль, что я заставил тебя думать, будто мне было легко это слышать. Что мне было все равно.
— Ты был таким холодным, — говорю я. — Казалось, ты согласен с тем, что я говорю. Что… расстаться будет проще.
— Может, я так и думал, — говорит он. — Но не так, как ты думаешь. Одри, так долго я… черт, — он проводит рукой по волосам, явно взволнованный. — Было больно слышать, как ты говоришь, что решила, что будет проще просто все закончить.
О.
— Я не понимала.
— Я не показывал, — говорит он. — Вот что я делал годами. Не был честен, когда что-то делает больно. Когда кто-то уходит.
Тут я понимаю. Связь. Для него это глубоко внутри… а я ушла. Не так, конечно. Но это вызвало те же чувства.
— Я должен был попросить тебя остаться, — говорит он. — Сказать, что мы разберемся. Но самое главное, я должен был попросить у тебя прощения.
— За то, что не сказал раньше?
— Да. Боже, да. Я должен был сказать тебе в тот же день, когда узнал, когда он напал на меня, когда мы встретились за кофе. Боже, я был бы в ужасном состоянии. Но я должен был развалиться на части перед тобой, а не прятать это от тебя.
— Я могу справиться с уродливым, — говорю я. — Это отношения.
— Я понимаю это, — Картер тянется через стол и сжимает мою руку в своей, так крепко, что я чувствую острые края его
