Сердце убийцы - М. Джеймс

— Дверь заперта, — повторяю я, мой голос звучит немного более задыхающимся, чем раньше. Я ненавижу это. Я ненавижу, что он так со мной поступает. Не так ли? — Я не смогла войти. И он не оставляет вещи валяться без дела, так что это был практически мой единственный шанс. Я уже собиралась вернуться в постель, когда зазвонил мой телефон. Кстати, почему ты звонишь?

Я начинаю бредить, я это слышу. Я плотно сжимаю губы, заставляя поток слов остановиться, пока жду его ответа, мой пульс снова учащается.

— Я хотел убедиться, что ты в безопасности.

Это такое простое, честное заявление, что требуется минута, чтобы до меня дошло. Мою грудь сжимает от эмоции, которую, я знаю, я не должна испытывать, и от проблеска страха тоже.

— Я в квартире Гриши, — шепчу я. — Там, куда ты меня поместил. Почему я не должна быть в безопасности?

— Без причины. — Левин прочищает горло, и у меня складывается отчетливое впечатление, что он не совсем говорит мне правду. — Свидание прошло хорошо, я так понимаю, если ты все еще там?

— Каково твое определение слова «хорошо»? — Я слышу нотку негодования в своем голосе. — У нас было вино и мясная нарезка, и я позволила ему соблазнить меня, чтобы я забыла о его неверности и о том факте, что у него есть жена и дети, и притворилась, что теперь я не ненавижу его до глубины души. Ты это имеешь в виду?

Слова настолько едкие, что я удивляюсь, как они не обжигают телефон. Левин на другом конце провода на мгновение замолкает, и мне интересно, о чем он думает. Хотела бы я знать.

— Ты переспала с ним?

Я могу сказать, что он пытается сказать это без эмоций, чтобы слова звучали ровно и без интонации, но я знаю лучше. Даже за то короткое время, что я его знаю, я успела подхватить некоторые его манеры, манеру говорить. Если я позволю себе слишком много думать об этом, чего я очень стараюсь не делать, я бы списала это на другой аспект химии, которой у нас, похоже, в избытке.

— Определи слово «спала». Потому что я еще не выспалась.

Я точно не знаю, почему я так говорю. То, что я должна была сказать, было да, у меня был секс с Гришей. Насколько он знает, все снова в порядке. Я внесла свой вклад и буду продолжать это делать, пока ты не скажешь, что я могу остановиться. Но часть меня хочет уколоть Левина, найти эту жилку ревности и копаться в ней, вырезать до тех пор, пока я точно не узнаю, почему он так настаивает, чтобы я выполняла эту работу, и все же, кажется, все это время ненавидит ее.

— Что вы двое делали? Расскажите мне точно.

Я колеблюсь. 

— Что ты имеешь в виду? Я не...

— Ты сказала, что вы спали вместе. Что он делал? Что вы двое делали вместе?

Что-то неприятно скручивается у меня в животе. 

— Он… мы начали целоваться на диване, и он…

— Ты сама что-нибудь делала? Он к тебе прикасался? Набросился на тебя?

— Я не понимаю, зачем тебе все это знать. — Я тяжело сглатываю, хватаясь за край столешницы другой рукой. — Левин, я…

— Просто скажи мне.

В его голосе есть что-то резкое, укус, приправленный той ревностью, которую я слышала раньше, и которую я не понимаю.

— Он… — Я облизываю губы, стараясь говорить очень тихо, приглушенным шепотом, который звучит слишком интимно для того, что я говорю. — Он скользнул рукой по моему бедру на диване. Под моим платьем, пока он целовал меня. Медленно, как будто ждал, что я остановлю его.

— И ты это сделала?

У меня пересыхает во рту.

— Нет.

— Ты этого хотела? — В его голосе снова слышна ревность, ее резкий намек. Это похоже на булавочные уколы по моей коже.

— Нет. Я хотела остановить его. Но не смогла. Ты сказал мне позволить ему делать все, что он захочет, на этот раз.

— Потому что это работа. Твоя работа.

— Да.

В этот момент я понимаю, что это такое. Почему Левин заставляет меня пересказывать ему подробности моей ночи с Гришей, почему этот разговор будет продолжаться до тех пор, пока он не услышит все это. Он доводит до нас обоих, что это такое, что это миссия, работа, и что то, что произошло между мной и Левином в гостиничном номере, не может повториться. Он пытается положить этому конец, заставляя меня сказать все это вслух.

Это не какой-то странный фетиш, как я подумала сначала. Левин хочет услышать, как я рассказываю графические подробности моей ночи с другим мужчиной. Это жестокий метод остановить то, что есть между нами.

— Продолжай. — Голос Левина напряжен. — Что было дальше?

— Я… — Я чувствую, что не могу дышать. Я не хочу всего этого говорить. Но я выдавливаю из себя слова. — Он продолжал целовать меня, его рука скользнула вверх по моему бедру, к трусикам. Он спросил, надела ли я то, что он прислал мне, и я ответила да.

— Это его возбудило?

— Да, — шепчу я. — Но он медлил с этим. Как будто он хотел заставить меня хотеть его так, как я хотела его раньше. Он долго целовал меня на диване, прикасаясь ко мне поверх трусиков. Он продолжал шептать мне, какой влажной он хотел бы, чтобы я была для него. Как он хотел, чтобы я промокла насквозь к тому времени, когда он снова попробует меня на вкус.

— И ты была мокрой для него, Лидия?

Голос Левина стал тише, практически хриплым рычанием. Я качаю головой на другом конце провода, как будто он может это видеть, мое горло сжимается.

— Не для него, — шепчу я и снова слышу тяжелую тишину.

— Он вылизывал тебя на диване? Ласкал тебя, пока ты не кончила?

— Нет. — Я прикусываю нижнюю губу. — Я вообще не кончила сегодня вечером. Я притворилась.

— Ни разу?

— Нет.

— Ты сейчас мокрая? — Голос Левина становится