есть? Здесь два бургера, — зовет она.
Я заканчиваю последнюю проверку в укромном уголке ее гостиной, откуда открывается вид на темный океан.
— Твоя мать всегда так беспокоится?
— Да, — говорит она со вздохом. — Со стороны Рафа было глупо сразу же сказать ей.
Я сажусь напротив нее, и она подталкивает другой бургер в мою сторону. Я поднимаю его, верчу в руках. Он еще теплый.
— Тебе пришлось утешать ее.
— Да, — Нора съедает несколько картофелин фри. Вокруг ее глаз усталые морщинки. — Она очень эмоциональна.
— Тебе не должно приходиться утешать других людей. Не в такую ночь, как эта.
— Моя мама… ну… — она вздыхает. — Я должна была убедиться, что с ней все в порядке.
— Я знаю, какая у тебя мама. Слышал от Рафа. Но это не твоя работа.
Она откусывает еще кусок бургера. Он почти съеден, и при виде этого во мне разворачивается темное удовлетворение. Я не хочу, чтобы она едва прикасалась к своему обеду на съемках, которые ей не нравится. Я хочу, чтобы она была здесь.
В моем доме, со мной, ела все, что захочет.
— Так уж повелось. Раф тоже был обеспокоен.
— Они обеспокоены, но это все равно не делает твоей работой утешать их.
Я ем свой бургер и смотрю, как она отдаляется в себя. Подтягивает колени к себе на диван и замыкается. Это не очередное представление. Но это нечто подобное, своего рода отстраненность, которую я знаю слишком хорошо.
— Да, — выдыхает она. — Ну. Что есть, то есть.
— Что ты на самом деле чувствуешь по поводу сегодняшнего вечера?
Ее глаза встречаются с моими, а затем устремляются к одному из окон.
— Случилось, как случилось. Мне было весело, до… этого. Спасибо, что пошел со мной.
— Нет. Это не то, что ты на самом деле чувствуешь, — говорю я. — Тебе не нужно утешать меня. Тебе не нужно подстраиваться под то, что, как ты думаешь, я чувствую. Скажи мне, как ты себя чувствуешь.
— Если ты меня так хорошо знаешь, почему бы тебе самому не сказать?
Ее голос теперь испытывающий, и моя губа изгибается при этом звуке. Хорошо.
— Я думаю, ты напугана. Я думаю, ты расстроена. И я думаю, ты злишься из-за того, что тебе пришлось провести час, храбрясь в разговоре с семьей, вместо того чтобы тебя утешали. Ты та, кто получил эти сообщения сегодня вечером. Не я. Не Раф. Не твоя мать.
Ее глаза вспыхивают.
— Может быть, я чувствую все это, но какой толк это говорить?
— Тебе нужно снова позаниматься боксом? Потому что я прямо сейчас принесу перчатки, если нужно.
— Нет, нет, мне просто нужно… — она встает и скрещивает руки на груди.
Она подходит к алькову9, но сразу же разворачивается, прохаживаясь вдоль дивана.
— Я в ярости. Я раздражена. Я… Ни разу мама не спросила, что я чувствую. Это не должно удивлять, после двадцати четырех лет.
— Тогда скажи мне. Я спрашиваю. Как ты себя чувствуешь?
— Ужасно. Нам пришлось уйти рано. — она глубоко вдыхает. — Все эти охранники должны стоять на холоде из-за меня. Я ненавижу это. Я ненавижу все это, и я злюсь на того, кто бы он ни был, за то, что он заставляет меня все это делать.
— Это чувства других людей, — говорю я. — Не твои.
— Я так долго заботилась о чувствах всех остальных. Я даже не знаю, какие у меня теперь самой. — она закрывает лицо руками и глубоко дышит. — Я ненавижу доставлять хлопоты всем этим людям. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу это.
— Начхать на неудобство для других. Это не твоя вина.
— Но чувствуется, что это так, и я ненавижу быть обузой. Я знаю, что я обуза для тебя. — она расхаживает за диваном. — Или, по крайней мере, была, до того как мы согласились на всю эту игру с притворными отношениями. По крайней мере, теперь ты тоже что-то получаешь от этого. — ее голос повышается. — И я ненавижу, что все, кажется, смотрят на меня, чтобы увидеть, как я отреагирую, чтобы решить, что они чувствуют. Если бы я расстроилась сегодня вечером в разговоре с мамой, она была бы в ступоре от стресса. Если бы я сказала Рафу, что мне страшно, он был бы в следующем самолете сюда вместо того, чтобы завершать сделку, над которой работал годами.
— Ты не обуза. Ни для кого. — мой голос звучит низко и резко. — Тебе позволено быть в ужасе.
— Я не чувствую, что мне это позволено. Потому что если со мной не все в порядке, другие тоже не будут… и они заставят меня чувствовать себя виноватой за это, — ее грудь быстро вздымается. — Я так зла на того, кто это делает, за то, что он поставил меня в такое положение. Я зла на себя за то, что не была сильнее. Я зла на своего брата за то, что он не включает меня в решения, за то, что все еще думает, что ему нужно защищать меня. — ее глаза наполняются слезами, и она моргает, чтобы их сдержать. — И я ненавижу, что со всем этим сталкерским делом я доказала, что он прав. Мне действительно нужна защита.
— Хорошо, — говорю я. — Злись.
Она снова меряет шагами комнату, яростно моргая.
— Я зла. Я в ярости, что этот мужчина считает, что имеет право влиять на мою жизнь. Право заставлять меня чувствовать себя напуганной и незащищенной. Я ненавижу, что я не могу пойти на утреннюю пробежку без охраны, без оглядки через плечо. И знаешь что еще?
Она останавливается перед тем местом, где я сижу, ее глаза пылают.
— Говори, — говорю я.
— Я устала притворяться, что со мной все так прекрасно и я так сильна из-за всей этой истории. Устала улыбаться, пожимать плечами и говорить «да, разве это не безумие?», чтобы приуменьшить ее, чтобы сказать, что сталкер, вероятно, кто-то безобидный. Потому что он может быть и не таким, и я провожу так много времени, беспокоясь, что ситуация гораздо, гораздо серьезнее. — слеза скатывается по ее щеке. — Он был в одной комнате со мной сегодня вечером, Вест.
Моя рука сжимается у меня на боку.
— Я знаю.
— Это ужасающе. Мне страшно. — она закрывает глаза, и вторая слеза присоединяется к первой. — И я чувствую, что мне даже не позволено говорить это вслух.
Мне нужно два шага, чтобы добраться до нее. Я беру ее лицо в ладони и смахиваю одну из слез. Ее летние глаза глубокого зеленого цвета, и они блестят при свете.
— Слушай меня, — говорю я
