ей. — У тебя есть полное право бояться. Злиться. Чувствовать что угодно, черт возьми.
— А теперь я злюсь, — шепчет она, — На то, что я всегда плачу, когда злюсь.
Я притягиваю ее к себе.
Ее голова находит выемку на моей шее, и она теплая, прижимается к моему воротнику. Что-то немного трескается во мне от ее страха. Она так хорошо его скрывала. Я считал ее глупой в ту первую неделю. За то, что она шла на такие риски. Разве она не понимала?
Но она понимала. Конечно, понимала. Всегда понимала.
— Хорош», — говорю я. — Ты мне нравишься злой.
— Ты странный.
— Приму это как комплимент. Бедовая, тебе не нужно притворяться. Не со мной. Никогда со мной. — мой голос звучит яростно. Я знаю, каково это жить под гнетом ожиданий. Мое решение было полностью не вступать в отношения.
Но я ненавижу наблюдать, как Нора сгибается под ними. Прогибается и играет для публики, которая не ценит ее истинную красоту.
— Я промочила твою рубашку, — шепчет она.
— У меня есть еще сотня. Ты казалась такой храброй с тех пор, как приехала сюда, — ее волосы приятно пахнут. Цветочный аромат. — Глупой иногда даже, словно ты хотела проверить пределы. Потеряла своих охранников в Центральном парке.
— Я не хотела терять их в тот раз. Но я не могла тебе этого сказать. Я… Я очень старалась быть храброй. — на глубоко вздыхает и немного отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза влажные. — Я не хочу, чтобы этот человек останавливал мою жизнь, понимаешь? Я хочу доказать ему, себе, всем, что я нечто большее, чем они обо мне думают. Но это не значит…
Я снова провожу большим пальцем по ее щеке. На этот раз слезы нет, только мягкая, розовая кожа.
— Это не значит, что ты не напугана.
— Да.
Она шепчет это, как постыдную тайну. Она достаточно близко, чтобы я мог видеть ее мокрые ресницы, слипшиеся вместе. Сейчас на ней нет макияжа. Исчезла та Нора, которую я видел сегодня на сцене, в нижнем белье, играющая для камеры.
— Бояться — это нормально.
— Ты никогда не боишься, — говорит она.
Мои губы изгибаются.
— А почему ты так думаешь?
— Ты всегда кажешься таким собранным. Как сегодня вечером. Ты позаботился, чтобы мы ушли, и не выглядел взволнованным. Даже если из-за этого ты можешь оказаться в опасности, — она сглатывает. — Из-за меня.
— Я не беспокоюсь о себе. И не смей беспокоиться обо мне тоже, — говорю я. — Хорошо?
— Хорошо.
— И, возможно… — мой палец касается ее нижней губы. — Ты не единственная, кто умеет играть.
Мягкий выдох вырывается из нее, согревая мой палец. Это посылает жар вниз по моему позвоночнику.
Я боюсь за тебя, — думаю я. И я в ужасе, что ты разрушишь меня когда уедешь. Когда все это закончится.
— Ты устала? — спрашиваю я.
— Да. Но сомневаюсь, что смогу много поспать.
Ее рука находит мою, пальцы осторожно ложатся вдоль моей ладони. Словно она не уверена, что контакт разрешен.
— Тебе сейчас страшно? Здесь?
— Немного.
Она смотрит на свою кровать. Она в другой комнате, за открытым дверным проемом, аккуратно застеленная. Накрыта светло-голубым покрывалом.
— Даже если я знаю, что Фэйрхейвен безопасен. Но я все равно чувствую…
— Потрясение. Я понимаю, — говорю я. — Ты хочешь, чтобы я остался с тобой здесь сегодня вечером?
Глава 34
ВЕСТ
Ее глаза расширяются от облегчения.
— Да, пожалуйста. Ты останешься?
— Я останусь на всю ночь.
В прилегающей гостиной у нее два дивана. Они недостаточно длинные, но небольшой дискомфорт будет малой ценой, если это поможет ей почувствовать себя лучше. И это, черт возьми, определенно поможет и мне почувствовать себя лучше, чтобы знать, что она не одна здесь. Что она не плачет.
— Спасибо. Если ты… если ты не против. — ее рука сжимает мою. — Кровать большая.
Кровать. Она хочет разделить кровать. Мне требуется мгновение, чтобы найти слова.
— Милая, ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я никогда не делаю того, чего не хочу делать, — говорю я. — Я займу сторону ближе к окну. Тебе от этого станет лучше?
Она улыбается. Это крошечная улыбка, но настоящая.
— Да. Ты раздражающе честен. Мне никогда не приходится беспокоиться, что я тебе мешаю.
Я думаю о Рафе. О наших регулярных звонках, чтобы проверить, как обстоят дела с ее безопасностью. Честность — это последнее, чем я сейчас являюсь.
— Ты устала?
Она кивает, ее рука все еще в моей.
— Я никогда раньше не спала в одной кровати с парнем.
Черт. Конечно, нет.
— Считай это уроком.
— Урок, — говорит она, и, возможно, это было не то, что следовало сказать, не то, что следовало предложить, но затем ее улыбка становится шире. — Хорошо, это хорошо. Отвлеки меня.
— Я могу это сделать. — я отбрасываю ее волосы назад. — Иди готовься ко сну. Я никуда не уйду.
Она сужает глаза на меня, и под эмоциями вечера там есть намек на игривость.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Хорошо. Я сейчас вернусь.
Она исчезает в ванной, бросая на меня последний взгляд, словно ей нужно убедиться, что я действительно остаюсь. Я остаюсь стоять в комнате, которая принадлежит ей с тех пор, как она переехала.
На комоде стопка книг и комплект одежды, перекинутый через спинку кресла. На полу под окном я замечаю две серебряные миски. В одной вода, а в другой что-то похожее на кошачий корм.
Ярость, которая прокатывается по мне, перехватывает дыхание. Что кто-то такой хороший, добрый, который так чертовски усердно работает, угождая
всем все время, должен чувствовать себя так.
Я не осознавал, что сталкер так сильно ее напугал. Она держала все в себе,
и она так прекрасно это скрывала, что даже я не видел всего масштаба до сих пор.
Кто бы это ни был, я заставлю его заплатить. Я буду проводить ночи,
дни, мечтая о том, как они будут страдать за то, что превратили вечер, которого она ждала, в нечто уродливое. За каждую ее слезу.
В ванной бежит вода, и я заставляю свое дыхание успокоиться. Запереть гнев. Сегодня вечером ей нужен защитник, а не еще один человек, которого нужно утешать.
Дверь ее ванной открывается.
— О. Ты действительно остался на том же самом месте.
— Обещал же.
Она немного улыбается, застенчиво и неуверенно, и босиком пересекает пространство.
На ней майка и шорты, и весь макияж с фотосессии смыт.
Веснушки, большие зеленые глаза и рот, который я люблю целовать.
— Тебе нужно что-то из твоих комнат?
