фейерверка и знали, что слишком сильное трение приведет к пожару.
— Хочешь устроить пикник? — спросила она, жестом указывая на свободный участок пола рядом с собой.
— Если хочешь, я не против, — я проложил себе путь через разбросанные воспоминания, чтобы занять место возле нее.
— Прости, — с виноватым видом сказала она, и толстовка с широким вырезом сползла с ее плеча, обнажив сиреневую бретельку бюстгальтера. — Я искала ту фотографию из Миддл-Уоллоп, о которой я тебе рассказывала, и немного запуталась в этом.
— Не извиняйся, — она не только выглядела лучше, чем наш обед, но и открыла настоящую сокровищницу семейной истории и предоставила ее мне на обозрение.
Если это не свидетельствует об откровенности, то я не знал, что еще можно сказать. Мы прошли долгий путь от того, как она сбрасывала мои звонки. Все в женщине рядом со мной было необыкновенно красивым, начиная с ее волос, собранных в узел на голове, и заканчивая ее обнаженными, обтянутыми шортами ногами длиной в километр, скрещенными под ней. В ней не было ничего «ледяного».
— Когда я нашла фотографии, то не смогла удержаться, — она улыбалась, глядя на открытый фотоальбом на своих коленях, пока я доставал из пакета коробки с едой на вынос.
— Без помидоров, — сказал я, протягивая ей коробку. Я не мог вспомнить, какой кофе любила моя последняя девушка — сладкий или черный, и вот я уже запомнил все о Джорджии Стэнтон, даже не пытаясь. Это было плохо.
— Спасибо, — с улыбкой ответила она, взяв коробку и указав на стол позади нас. — Чай со льдом, несладкий.
— Спасибо, — похоже, не я один запомнил все детали.
— Я все еще думаю, что ты странный, раз пьешь чай без сахара, но как хочешь, — она пожала плечами и перевернула страницу в альбоме.
— Это ты? — я отмахнулся от ее комментария и слегка наклонился к ней через плечо. Будь то ее шампунь или духи, легкий цитрусовый аромат, который я вдыхал, доносился прямо до моего разума, а также до других частей тела, которые я должен был держать под жестким контролем рядом с Джорджией.
— Как ты узнал? — она бросила на меня вопросительный взгляд.
— Я узнал Скарлетт, и очень сомневаюсь, что была еще какая-нибудь маленькая девочка, одетая как принцесса Дарта Вейдера, — улыбка Скарлетт была гордой, как и на всех фотографиях, где я видел ее и Джорджию вместе.
— Верно подмечено, — признала Джорджия. — Видимо, в тот год я была на «темной стороне».
— Сколько тебе было лет?
— Семь, — она нахмурила брови. — Если я правильно помню, мама приезжала к нам в гости перед тем, как выйти замуж за мужа номер два.
— Сколько у нее было мужей? — я не то, чтобы осуждал, просто выражение лица Джорджии вызвало у меня нешуточное любопытство.
— Пять браков, четыре мужа, — она перевернула страницу. — Она дважды выходила замуж за третьего, но, думаю, они развелись, поскольку сейчас она снова с четвертым. Честно говоря, я уже и не слежу за этим.
Потребовалась секунда, чтобы соединить эти детали.
— В любом случае, тебе нужны фотографии сороковых годов, а здесь в основном только я... — она подвинулась, чтобы закрыть альбом.
— Я бы с удовольствием их посмотрел, — что угодно, лишь бы лучше узнать ее.
Она посмотрела на меня так, словно я сошел с ума.
— Я имею в виду, Скарлетт ведь тоже на них есть, верно? — слабо.
— Правда. Ладно. Мы можем перейти к более старым фотографиям. Не дай ему остыть, — она указала на бургер, который лежал передо мной.
Мы поели и стали листать альбом. Каждая страница была заполнена фотографиями из детства Джорджии, и хотя на некоторых из них были изображены Хейзел или Скарлетт, прошли годы и весь мой обед, прежде чем снова появилась Ава. В основном Джорджия выглядела как счастливый ребенок — улыбалась в саду, на лугу, у ручья. На презентациях книг в Париже и Риме...
— Никакого Лондона? — спросил я, перелистывая страницу назад, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Нет, только Скарлетт и Джорджия — у которой не хватало двух передних зубов — в Колизее.
— Больше ее нога не ступала в Англию, — тихо сказала Джорджия. — Это был последний книжный тур. Но она писала еще десять лет. Она клялась, что это уберегло ее от старческого маразма. А что насчет тебя?
— Меня? Мне грозит старческий маразм? — мои брови взлетели вверх. — Сколько, по-твоему, мне лет?
Она рассмеялась.
— Я знаю, что тебе тридцать один. Я имела в виду, думаешь ли ты, что будешь писать до девяноста лет? — перефразировала она, легонько толкнув меня локтем.
— Ну... — я потер затылок, пытаясь представить себе время, когда я не буду писать.
— Наверное, я буду писать, пока не умру. Опубликую я это или нет — это уже другой вопрос, — написать книгу и пройти через издательский процесс — это два совершенно разных понятия.
— Я это понимаю.
Как человек, выросший в этой индустрии, она, несомненно, понимала.
Еще одна страница, еще одна фотография, еще один год. Улыбка Джорджии была ослепительно яркой, когда она стояла перед праздничным тортом — двенадцатым, судя по украшениям, рядом с Авой.
На следующей фотографии, сделанной несколько недель спустя, свет исчез из глаз Джорджии.
— Ты же не будешь спрашивать, почему моя мать не воспитывала меня? — она посмотрела на меня косо.
— Ты не должна мне ничего объяснять.
— Ты ведь действительно так думаешь? — мягко спросила она.
— Да, — я знал достаточно, чтобы собрать все воедино. Ава стала матерью в старших классах, но она не была создана для материнства. — Вопреки твоему опыту общения со мной, благодаря нашему проекту, я не имею привычки выпытывать информацию у женщин, которые не хотят ее давать, — я изучал черты ее лица, пока она смотрела куда угодно, только не на меня.
— Даже если это поможет тебе понять бабушку? — она небрежно перевернула страницу альбома, как будто ответ был несущественным, но я знал лучше.
— Я обещаю, что никогда не возьму ничего, что ты не захочешь дать мне от всего сердца, Джорджия, — мой голос упал.
Она повернулась в мою сторону, и наши взгляды встретились, наши лица разделяло лишь дыхание. Если бы она была любой другой женщиной, я бы поцеловал ее. Я бы действовал в соответствии с очевидным влечением, которое переросло все возможные границы. Это уже не было простой вспышкой электрического тока, и оно вышло далеко за рамки влечения или всплеска непреодолимого желания. Сантиметры между нами были пронизаны потребностью, чистой и первобытной. Теперь это был вопрос не «если», а «когда». Я видел, как в ее глазах бушует борьба,
