синего моря с улыбками на лицах. Я была посредине, держа родителей за руку. В зеленом смешном купальнике и счастливая.
Мама заглянула в коробку, увидела фотографию и побледнела. Она тут же закрыла крышку. Андрей, не понимая, что внутри, нахмурилось. Происходящее ему не нравилось.
— К сожалению, я не смогу остаться на празднике — у меня много дел, — продолжала я, глядя на маму уже без улыбки. — Но надеюсь, ты будешь счастливой. Это в последний раз, когда мы видимся.
В глазах мамы заблестели слезы. Она вскочила и схватила меня за руку, хотя я повернулась, чтобы уйти.
— Полина, — зашептала она, чтобы гости не слышали, — ты все не так поняла…
— Что я могла не так понять? Ты теперь стыдишься меня? Может, и папы стыдишься, раз я родилась от него?
— Полина, доченька…
— Не называй меня доченькой, — холодно сказала я, отцепляя ее руку от своей. — До свидания.
— Полина! — воскликнула мама.
— Дана, сядь, — прошипел Андрей. — Люди смотрят.
— Но…
— Я сказал — села. Не устраивай цирк.
Мама все-таки отпустила меня и тяжело села на свое место рядом с мужем. Не выдержав, я оглянулась на нее, и обида сжала мне сердце с такой силой, что я стиснула зубы. Как она могла так поступить?
Мама смотрела на меня, кусая губы и боясь заплакать при всех.
Предательница.
Я сказала это одними губами, без слов, и она поняла. Прочитала. И отвернулась, не в силах вынести мой взгляд. А я пошла прочь. В это же время заплакал Женя — громко, на весь зал, и мама взяла его на руки. А я ушла.
Не стала есть роллы — просто оставила деньги и покинула ресторан.
Я не понимала — как же так? Почему родная мать не позвала меня на день рождения? Почему человек, который меня родил, отказывается от меня? За что она так со мной?
Я шла по вечерней улице, залитой огнями, в своем красивом новом платье, и пыталась окончательно принять тот факт, что теперь мы чужие. И даже плакать не хотелось — слезы закончились.
Отчим добился того, чего так хотел. Он вычеркнул из жизни мамы не только первого мужа, но и его дочь. Меня.
Даже самый родной человек может оказаться предателем.
Меня нагнал Руслан — на его симпатичном лице сияла ухмылка.
— Я думал, будет веселее, — сказал он мне, шагая рядом.
— Поэтому мы с тобой и не можем быть вместе, — спокойно отметила я.
— Не понял.
— Чужое горе для тебя может быть весельем. Я далека от таких вещей.
Руслан нахмурился.
— Я не имел ничего плохого. Просто сказал, что ты могла быть более эффектнее. Могла бы наказать мать, закатив истерику. Начала бы кричать. Вылила бы воду в лицо. Отца бы приступ схватил — он на людях хочет быть идеальным.
— Думаешь, я пришла из мести? — рассмеялась я. — Я пришла, чтобы показать, что все. Больше я не ее дочь. И она это поняла. Если для тебя это повод поржать, лечи голову.
— Можно подумать, твой Барс был идеальным, — неожиданно вспылил Руслан. — Тот еще урод! Всех в страхе держал! Морды бил! Делал, что хотел! Ты на него повелась, а теперь мне предъявляешь, что я моральный урод!
Воспоминание о Диме согрело мне душу солнечным лучиком. Даже слова Руслана не зацепили. Пусть говорит, что хочет.
— Ты его не знаешь. Он не такой, — ответила я.
— Говоришь так, будто он жив.
— Для меня он всегда жив.
— А я? Такое чувство, что я для тебя мертв, — вздохнул Руслан.
— Я же сказала — мы слишком разные. Вот и все, — нахмурилась я. — И вообще, оставь меня одну.
Но Руслан не послушался — так и шел рядом. А когда я запнулась на каблуках и чуть не упала, снова задумавшись о Диме, поймал и не дал упасть. Только руки у него были не такими, как у Димы. Холодными и чужими.
Я вызвала такси и уехала домой. И уже там, сидя на диване и сжимая подушку, рассказывала Диларе обо всем, что произошло. И плакала, уткнувшись ей в плечо, хотя уже ненавидела себя за эти проклятые слезы. Дилара успокаивала меня несколько часов, и в конце концов, мы уснули в обнимку.
Я правда очень скучала по маме.
По той маме, которую помнила с детства.
По той, которая забирала меня из садика, каждый раз покупая что-нибудь вкусное к чаю. По той, которая гуляла со мной по парку и делала вид, что листики — это настоящие деньги. По той, которая клеила пластыри на разбитые коленки и душа на них, чтобы прошла боль.
Этой мамы больше не было.
Она звонила, но я не отвечала на ее звонки — не было желания разговаривать. И называть мамой — тоже.
Следующий вечер я дождалась с огромным трудом. Предвкушение от встречи с Димой опаляло меня, и я с трудом сдерживалась, чтобы не рассказать все Диларе. «Позже, — говорила я себе. — Она узнает все позже!»
К каскадным фонарям на набережной я пришла за час до назначенной встречи. Стояла у перил, то и дело оглядываясь, и пыталась понять, где же Дима? С какой стороны он придет?
Время шло, а его все не было, и не было.
Полчаса, час, два…
Дима не появлялся.
На небе появились тяжелые свинцовые тучи, которые в полутьме казались черными, от реки начало дуть, и теплая погода почти по щелчку пальцев сменилась на прохладную. Вдалеке гремел гром, и на небе появлялись отсветы от молний. Гроза приближалась, но я упрямо не уходила. Стояла на месте и ждала Диму.
Ждала, когда прямо надо мной разорвался громовой залп, заставив вздрогнуть от страха. Ждала, когда небо озарило молнией в виде трезубца, которая попала в реку. Ждала, когда хлынул ливень.
Я промокла до нитки. Замерзла как собака. Но упрямо ждала Диму.
А он не пришел.
Глава 39. Нежданные гости
Самое сложно — отказываться от любви.
Особенно когда любовь рядом.
Особенно когда глаза той, которую любишь, наполнены слезами и болью. И надеждой.
Надежда убивает без оружия. Словно змея обматывает шею и начинает душить. Ты задыхаешься, хватаешь воздух посиневшими губами, но все равно веришь, что все измениться. Что все будет хорошо.
