А он отвечал: “Никогда”. Как мы открыли шампанское на кухне и пили прямо из горла, потому что не нашли бокалы. Как потом танцевали под музыку из телефона в пустой гостиной, и я думала: вот оно, счастье. Я нашла его. Оно здесь, в этом доме, в этом мужчине, в этой минуте.
Я “видела”, как наши будущие дети бегают по лужайке перед домом. Я знала, где посажу качели — под старым дубом, который мы специально сохранили, когда расчищали участок. Я знала, где будет песочница — в тени, чтобы малышам не напекло головы. Я знала, как повешу гирлянды на веранде к лету, и мы будем сидеть там вечерами, пить чай с мятой и смотреть на звезды.
Этот дом был не просто зданием. Это была моя жизнь. Моя вера. Моя любовь, построенная из кирпичей, досок и тысяч маленьких деталей, которые я собирала по крупицам.
А теперь Лев хочет жить там с Кристиной. Хочет водить ее по комнатам. Спать в нашей спальне. Сидеть на моем диване. Смотреть на мои обои. Растить ее детей в детской, которую я создавала для своих.
Не говоря уже о том, что последняя фраза мужа — “ну… не болей” — звучит для меня издевательством. Небрежным, равнодушным, пошлым. Ощущается, как плевок в душу… как удар ножом в спину, когда ты уже лежишь на земле.
Это становится последней каплей.
Во мне что-то перегорает. Предохранитель, который держал меня все это время в более или менее адекватном состоянии… держал, когда сестра просила уступить мужа, когда муж признавался в любви к племяннице, когда объяснял, что не обязан мне своей жизнью, — сгорает. Начисто. Бесповоротно.
Не помню, как вскакиваю с кровати. Мое тело движется само, будто здоровое, будто нет ни больной почки, ни капельницы, ни проклятой слабости. Адреналин заливает все внутри, и я даже не чувствую, как дергается игла в руке.
Размахиваюсь — широко, сильно, от души — и бью мужа по лицу. Ладонью, не кулаком, но так, что голова у Льва дергается в сторону. Пощечина выходит звонкой, влажной, настоящей.
— Ты… — голос срывается на крик. — Ты!
Лев замирает. Трогает щеку, смотрит на меня с удивленно, как на сумасшедшую. Но я уже не контролирую себя. Срываюсь. Наконец-то. Наконец-то перестаю быть удобной, тихой, благодарной женой, которая все понимает, всех прощает и только плачет в подушку по ночам.
— Как ты смеешь?! — ору, слезы начинают течь по лицу, но я их не вытираю. — Как ты смеешь говорить мне “не болей” после всего?! После того, как я отдала тебе почку?! После того, как я десять лет строила с тобой жизнь?! После того, как я поверила тебе, как любила тебя, как… как…
Задыхаюсь. Слова путаются, налезают друг на друга, но я не могу остановиться. Все, что копилось годами — обида, боль, страх, разочарование — вырывается наружу потоком грязи и огня.
— Ты собираешься жить со своей любовницей в моем доме! — кричу, размахивая руками. — В доме, который я строила! Который я придумывала! Где каждый угол — это я! Каждая тряпка, каждая ложка, каждый гвоздь в стене — это я! А ты приведешь туда свою малолетнюю потаскуху и будешь… будешь…
Не могу договорить. Из горла вырывается всхлип, похожий на звериный вой.
— А я? — кое-как выдавлю из себя, бью мужа в грудь кулаками. Слабо, беспомощно, но бью. — Что мне прикажешь делать, пока вы там будете жить свою лучшую жизнь?! Помирать здесь, в этой палате?! Одной?! После того, как я спасла тебя от смерти?!
Лев не отвечает. Стоит, как каменное изваяние. Не пытается успокоить меня, не пытается что-то объяснить. Вообще никак не реагирует на мои чувства. На мою боль. На мою истерику. Его лицо остается холодным, в глазах нет ничего — ни жалости, ни раскаяния, ни даже злости. Только усталость. И презрение.
Презрение к женщине, которая осмелилась устроить сцену, которая посмела быть слабой, которая посмела требовать.
Муж берет меня за плечи — жестко, почти грубо — и отодвигает в сторону. Не толкает, нет. Просто отстраняет, как надоевшую кошку, которая лезет на стол.
— Успокойся, — говорит ледяным тоном. — Ты только хуже себе делаешь. Я больше не твой, смирить уже с этим. Ты мне больше не нужна, Алла. И нет, умирать тебе не нужно. Живи… просто без меня!
Не знаю, что именно на меня действует, но в именно в этот момент меня словно отключает. Перестаю чувствовать вовсе. Земля уходит из-под ног. Голова начинает кружиться. Картинка перед глазами плывет, распадается на цветные пятна, теряет резкость.
Сначала я вижу лицо Льва — надменное, чужое, страшное. Потом мир вокруг меркнет, и меня накрывают воспоминания.
Перед глазами снова всплываем мы — молодых, счастливые, безумные. Наше первое свидание в книжном. Наш первый танец на кухне в пустом доме. Наша свадьба на море, где он написал мое имя на песке. Наша первую ссора, когда я разбила тарелку, а он собрал осколки и сказал: “Не важно, посуда — дело наживное. А ты — нет”.
Я вижу его улыбку. Настоящую — ту, которая зажигала все вокруг. Чувствую тепло его рук. Слышу его голос, который шептал мне на ухо: “Я люблю тебя. Ты — моя жизнь”.
А потом эти картинки сменяются другими. Его холодный взгляд сегодня. Его слова: “Я не просил тебе ничего отдавать”. Его презрение, которое он даже не пытается скрыть.
Ноги подкашиваются. Тело становится ватным, непослушным. В ушах начинает звенеть — сначала тихо, потом все громче, пока звон не заглушает все остальное.
Чувствую прикосновение. Чьи-то руки хватают меня за локоть, пытаются удержать. Слышу голос — будто издалека, словно из-под воды. Неразборчивый, глухой.
— Аня? Аня, ты меня слышишь?
Это Лев. Он говорит что-то еще, но я не понимаю слов. Я лишь едва разбираю его лицо — оно меняется, становится испуганным. Впервые за сегодня. Впервые за долгое время.
Миг — и я проваливаюсь в темноту, и последнее, что доносится до меня, — это его голос, кричащий куда-то в коридор:
— Помогите! Сюда! Помогите кто-нибудь!
Крик звучит приглушенно, будто я слышу его сквозь толщу воды. Или сквозь толщу собственной боли.
А в следующий момент перестаю слышать что-либо вовсе.
Глава 6
Три года спустя
— Алла Сергеевна, мне кажется, что в гостиной стоило бы использовать более теплые тона. Этот серый, который вы предлагаете, выглядит слишком холодным. Я бы хотел что-то уютнее, знаете, чтобы приходить вечером и чувствовать… тепло. А то
