поискал другую или хоть какой-нибудь знак, который бы дал понять, что уборная – это вот тут. Я ничего не находил. Я завернул за угол, заметил дверь в конце коридора и зашел в нее. Это был выход на уличное патио, которое закрыли то ли из-за времени года, то ли из-за позднего часа. Я хотел было идти назад, но решил побыть тут еще немного, вдали от притворного смеха и пустой болтовни. Я хотел просто
вздохнуть свободно.
«Береги себя, окей, Каллен?»
И почему в последнее время это казалось такой трудной, почти невозможной задачей? Я подошел к стене, которая опоясывала патио, располагавшееся на крыше. Она была мне по грудь. Я оперся на нее локтями и наклонил шею, запустив пальцы себе в волосы и вдыхая носом прохладный воздух. Я почувствовал себя лучше, не таким пьяным… и не таким раздраженным и злым. Хотя кто его знает, что я действительно чувствовал. Я уже давно бросил надежды понять это. Я просто знал, что я был несчастлив.
Я услышал шум позади себя. Повернувшись, я увидел официантку-брюнетку. Дверь за ней медленно закрылась. Ее глаза расширились, а губы приоткрылись от удивления, потому что она не ожидала тут никого увидеть. Дверь толкнула ее в спину, отчего она слегка вскрикнула и сделала пару шагов вперед.
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга через патио. Я изо всех сил старался не шататься.
– Я… эээ… извините, кажется, я не туда свернул. – Я обвел рукой уличное патио, как бы говоря, что это не то место, куда я намеревался попасть. Я надеялся, что она знает английский. Мой-то французский оставлял желать лучшего. По правде говоря, он был просто ужасен.
Она собралась было заговорить, но, кажется, передумала. Она посмотрела на меня еще немного и сказала:
– Я тут, чтобы спасти тебя.
Я нахмурился и оперся о стену. Что-то пронеслось у меня в мозгу – я пытался ухватить эту мысль, но она не давалась.
Она прикусила губу и начала переминаться с ноги на ногу, и я понял, что она, должно быть, пыталась пошутить. Девушкой она была очень робкой, и чувствовала она себя явно некомфортно. Я улыбнулся и поднял одну бровь, слегка усмехаясь.
– Я благодарен за это, но, дорогая, я думаю, с этим ты опоздала.
Она выдохнула, но теперь, когда, казалось бы, неловкий момент был позади, ей не стало легче. Скорее она выглядела… расстроенной.
– Вы что, не увидели табличку? – она кивнула в сторону двери.
Конечно же, видел.
– Я не читаю по-французски.
Она поджала губы.
– Там и французский, и английский.
– Я, наверное, не заметил.
Она вздернула брови, а я медленно двинулся к ней, влекомый силой, которую сам не мог объяснить.
Она не пошевелилась, не дернулась, она даже не выглядела удивленной. Когда я оказался рядом с ней, она снова посмотрела на меня. Во взгляде больше не было разочарования, теперь она смотрела на меня нежно, затаив дыхание. Как будто ожидала, что будет дальше.
– Ты американка, – сказал я, вдруг осознав, что у нее совсем не было акцента.
В ответ она просто кивнула.
Я изучал ее лицо, и с такого расстояния она была уже не просто миловидной, что-то в ней было еще. Кожа ее была гладкой и белоснежной, зато нос ее, заметил я, был припорошен веснушками. Я хотел поцеловать каждую из этих веснушек, провести по ним языком. Я знал, что на вкус они как невинность. Я почти засмеялся от такой мысли. Невинность. С каких это пор меня стала привлекать невинность?
Ее большие карие глаза, обрамленные пышными ресницами, расширились. Ее верхняя губа была полнее нижней и обращена слегка вниз, отчего девушка казалась слегка недовольной. Боже, раньше я и не замечал, да и не мог бы, каким мягким и влекущим был ее рот. Внезапно мне захотелось почувствовать эти розовые губы на своих, захотелось, чтобы они прикоснулись к моей коже. Мне хотелось этого больше всего на свете.
Я наклонился, ожидая в любую секунду, что она меня остановит, но она не стала этого делать. Наши губы встретились, и она издала звук, похожий на жалостливое хныканье, из-за которого у меня сразу же напрягся член. Эрекция становилась все сильнее, пока я проводил языком по ее губам, пробуя ее на вкус, исследуя. Она отвечала мне опасливо, но нежно. Хотя она явно была неопытной, но ее поцелуй заставил мою кровь закипеть так сильно, как не получалось сделать ни у кого уже давно, возможно, никогда. Боже, она была такой сладкой, такой невинной и чистой.
Мой член налился кровью и уперся в ширинку. Я зарычал, привлек ее ближе и запустил пальцы ей в волосы. Я почувствовал, как ее хвост распался, как ее волосы заструились у меня по рукам. Я чувствовал запах ее шампуня, легкий и ненавязчивый.
Легкий и ненавязчивый.
Я хотел ее. Я так сильно хотел ее, что меня почти трясло. Что же со мной такое? Я почти был готов отвести ее к одному из пустых столов, заставить ее нагнуться, чтобы хотя бы немного унять напряжение между ног. Где-то в моем затуманенном сознании даже проскочила мысль, что эта девушка сможет залечить темные раны, болящие глубоко в моей душе, до которых я сам не знал, как добраться.
На одну ночь – всего на одну чертову ночь – я хотел затеряться в невинности, что читалась у этой девушки в глазах, в ее сладости.
Но в моей жизни не было места сладости. И тем более невинности.
Но, черт подери, я так сильно этого хотел. И я был готов признаться в этом, пускай и только себе, стоя сейчас на крыше в Париже холодной ночью, под сенью звезд. Меня манило это желание, словно муза, что пообещала задержаться не на одно мгновение, а на два, а может, и дольше. Я не заслуживал этого, но мне было все равно.
Я прервал поцелуй и принялся целовать ее щеки, ее веснушки, эти поцелуи, что оставил на ней ангел.
– Поехали со мной домой, – прошептал я, и мне не удалось скрыть похотливость в своем голосе.
– Ты пьян, – ответила она. – Я видела, как ты пил целый вечер.
– Все так, – я не отрицал этого. – Это нам не помешает. Я всегда на высоте.
Она замерла у меня в руках, и я понял, какими отвратительными должны были прозвучать мои слова. Они заставили ее почувствовать себя лишь одной из многих. А разве она такой не была? Разве я не собирался сделать ее
