дому, замечаю свет в окнах своей квартиры — она угловая, с красивым окном-витриной, так что сразу бросается в глаза. Значит, Надежда уже дома. Давно?
Наши места на парковке рядом — ее «Крузак» на месте. Выхожу и кладу ладонь на капот — метал такой горячий, что жжет руку. Либо она только что вернулась, либо гоняла тачку до посинения.
Улика принята.
С порога меня встречает нарушаемая каким-то бубнежом из телика тишина.
Надя лежит на диване, и я не могу отделаться от мысли, что она идеально подготовила сцену: пижама, плед до подбородка, вековая тяжесть на лице. Но при этом укладка и макияж — я ее без косметики видел, и отличить могу, даже если это не боевая раскраска индейца. Рядом на столике — батарея разных баночек с лекарствами и витаминами, которые назначил врач, вода, фрукты.
Меня она встречает медленным поворотом головы и слабым:
— Руслан? Ты рано…
Голос тихий, дрожащий. Не знал бы, что за травлю она сегодня устроила — поверил бы, что послушно исполняет постельный режим. Просто актриса больших и малых театров.
Я подхожу ближе, нависаю над ней, заслоняя свет люстры.
Хочется встряхнуть как поганую кошку, и в лоб спросить, какого хера она творит. Только я же на себя потом в зеркало смотреть не смогу, потому что буду видеть там своего любившего распускать руки папашу. А если что-то случится с ребенком… Даже думать об этом не хочу.
— Как прошел день? — нарочно захожу издалека. Хочу посмотреть, с каким лицом эта страдалица мне будет пиздеть.
— Я… — Надежда садится, прижимает плед к груди и смотрит на меня снизу вверх взглядом умирающего лебедя. — Лежала. Ты же знаешь, что врач сказал…
— Ясно.
Сажусь в кресло напротив — от греха, потому что хочется рявкнуть так, что она мне тут точно двойню без потуг родит. Закладываю ногу на ногу — и просто давлю ее молчанием. Жду, когда начнет метаться — поправлять волосы, тянуться за водой.
— Что-то случилось? — Традиционно первой не выдерживает она.
— На твоей «Тойоте» можно яичницу жарить, Надь. Так что либо кто-то катается на твоей тачке, либо ты мне пиздишь. — Я смотрю прямо ей в переносицу, не давая ни шанса разжалобить себя слезами и очередной театральщиной. — И что-то мне подсказывает, что ездила ты не в аптеку за углом.
Она бледнеет, понимая, что попалась.
— Я… мне нужно было… — Надежда начинает заикаться, лихорадочно, на ходу, придумывая оправдание. — Я ездила к маме — ты же знаешь, у нее давление. Она позвонила, сказала, что плохо себя чувствует. Руслан, я не…
Я выставляю вперед руку, призывая ее закрыть рот.
Достаю телефон, набираю номер тещи и включаю громкую связь. Надежда пытается открыть рот, но я сощуриваюсь, намекая, что она и так слишком сильно испытывает мое терпение.
Пиздец, как меня от всей этой блевани тошнит, но что еще мне делать? И дальше разрешать лепить из себя идиота?
— Виктория Игоревна, добрый вечер. — Разговоры с тещей — отдельный вид «удовольствия», но ради такого дела я готов потерпеть ее сразу же хлынувший на меня поток проблем. Выслушиваю, но, как только появляется пауза, тут же вставляю: — А Надежда не у вас? Приехал — а ее нет, и телефон не берет… Да? И не заезжала сегодня…? Может, телефон забыла?
Конечно же, она не заезжала — мать сдает ее с потрохами.
Я быстро сворачиваю разговор и подчеркнуто тихо кладу телефон на стол.
Вздергиваю бровь, давая понять, что весь внимания — какую хуйню она придумает на этот раз.
Надежда пару раз открывает и закрывает рот.
Поджимает губы. Делает обиженной лицо и, скрестив руки на груди, опирается на спинку дивана. Говорить она не будет.
Ладно, я не гордый, могу и сам «налить».
— У тебя угроза прерывания, Надь. Твой врач словами через рот сказал, что ты можешь потерять ребенка от любого чиха. В больницу ты ложиться категорически не захотела — ок. Мы договорились, что ты будешь соблюдать строгий постельный режим, что не будешь рисковать. — Я подаюсь вперед, придавливая ее своим дурным настроением. — Ты мне пообещала, Надь. И что же ты делаешь? Садишься за руль и гоняешь хуй знает где?
Ее подбородок начинает дрожать, глаза наполняются слезами — не раскаяния, а раздражения и обиды от того, что дала загнать себя в угол.
Я не ведусь.
Не падаю ей в колени, не прошу успокоиться. Просто смотрю и жду, когда ей хватит смелости сказать правду. Долго, блядь, жду. Так, что успеваю возненавидеть идущий по телеку сериал и тиканье часов.
— Я искала тебя! — наконец сдается она. Громко, используя свой любимый метод: нападение — лучшая защита. И ее истерика тут же начинает набирать обороты. — Ты не отвечаешь на звонки! Ты всегда чем-то занят, пока я лежу здесь и не знаю, что думать! Пока я пытаюсь изо всех сил сохранить твоего ребенка — ты шляешься по своим блядям, Руслан!
— Нашего ребенка, Надежда. Обычно в этом деле принимают участие двое, если вдруг ты забыла. Потому что как всем впереди паровоза пиздеть, что ты беременная — так ребенок резко «наш», а как случается какая-то херня — по твоей, блядь, вине — так он резко «только мой».
— Наш? Наш, Руслан?! Да тебе насрать на нас! У тебя только твои шлюхи в голове! Я звоню тебе — но ты никогда не берешь трубку! Мне что — лежать целыми днями и ждать, пока ты вспомнишь о моем существовании?!
Есть такая притча, про мальчика, который кричал: «Волк!»
Так вот.
Это именно то, что Надежда сделала с моим желанием отвечать на ее звонки. Она постоянно названивала мне — просто так! Иногда — каждые полчаса, с требованием предоставить фото и видео отчет, что я делаю и где нахожусь. Я сижу в кабинете депутата и решаю вопрос с льготным кредитом — и мне, оказывается, нужно немедленно отчитаться перед женой! В конце концов, я просто начал забивать хуй. Да, как мудак.
— Я поехала к тебе в офис — но тебя там мне было! Где ты был?!
— Надь, ты дура? — Я стараюсь говорить спокойно, но запас моего терпения впервые настолько стремительно тает. — Я работаю! Ты понимаешь, что деньги не падают на тебя с неба, Надь?!
— Я тебе не верю!
— У тебя паранойя.
— Так спроси себя, откуда она взялась! — Она резко вскакивает на ноги, не удерживает равновесие — и чуть не падает на меня, обрушивая град кулаков на спину и голову. — Тебе на
