вроде дышит. Лоб холодный. Вот и славно. Не то бы я придушил ее своими руками. Вот реально – и кто бы мне что сказал? Никто! Ни один профессиональный гид, так точно.
Закончился у неё кислород, понимаешь ли. Тупо закончился! И она молчала, как будто ничего не произошло. На восьми тысячах, где каждый вдох или его отсутствие может стать решающим! Справедливости ради стоит отметить, что про это все же знал ее шерпа. Он же и приглядывал за ней, на случай если что-то пойдет не так. Какими-то правилами даже такие дурочки не пренебрегают. И ведь до последнего держалась! Да еще как. Когда начала на ноги садиться, я даже не удивился, она все-таки женщина. Да-да, я тоже хорош! Поддался конченым стереотипам, из-за которых я едва ли не до последнего не понимал, что происходит что-то серьезное.
Синюшное лицо горянки еще долго будет стоять перед глазами. И эта её упрямая линия подбородка, мол, ничего страшного, у меня всё под контролем. Да какое, к чёрту, под контролем?! Не знаю, как бы она спустилась, если бы я не отдал ей свой кислород. И мало ей было этого испытания – она ещё полезла на Лхоцзе. На излёте, без сил, ну, хотя бы с кислым, запасы которого мы пополнили в третьем лагере. Я видел, как она шла в кулуаре, как заплетались ее ноги... Но не остановилась. Взошла. Конченая… Упоротая адреналинщица.
И вот сидел я теперь в палатке, слушал, как трещит горелка, и не мог найти в себе нужной злости, чтобы высказать ей все то, что думаю – настолько устал. В каком была состоянии сама Кира – мне не хотелось думать. Да, мы сделали практически невозможное – Эверест и Лхоцзе в один выход. Это прибавляло мне очков, как гиду. А это нехилый такой буст, учитывая, что мне предстоит начинать жизнь заново. Буст, который, впрочем, мог обойтись мне так дорого, что непонятно, не перешел ли я тонкую грань, отделяющую силу духа от безрассудства?
Я процедил сквозь зубы воздух и зажмурился. Перед глазами застыло фото, сделанное на вершине. Чёрт, даже там, где у всех лица мертвецов, у Киры нашлись силы улыбнуться. И эта её наглая вера в то, что всё получится. Может, именно она ее и вытащила, а вовсе не наша помощь на последних шагах?
Не заметив, как задремал, очнулся от шороха. Кира возилась у горелки, сосредоточенно разливая по кружкам чай. Волосы ее были растрёпаны, глаза покраснели, но на густо намазанных кремом губах играла улыбка. Она подползла ко мне и протянула кружку.
– Держи. – Сказала так буднично, словно мы сидели в столичной кофейне, а не на высоте семь с гаком тысяч.
Я упрямо качнул головой.
– Не хочу.
– Назло кондуктору пойду пешком, – ухмыльнулась Кира. Примостив кружку рядом, ткнула меня локтем в бок: – Ну, не обижайся.
Я посмотрел на неё так, что, наверное, любой, у кого было нормально с чувством самосохранения, отшатнулся бы. Но где эта чертова баба, а где чувство самосохранения, да? Она лишь улыбнулась, вконец меня этим выбесив.
– Ты больная на всю голову, – повторил я.
– Ой, – отмахнулась Кира, – а кто из присутствующих тут здоров?
Я хотел огрызнуться, но вместо этого поймал себя на том, что тоже улыбаюсь. Чёрт бы её побрал! Может, все же горняшка меня догнала, раз я как дурак размяк?
– Есть хочешь? – мягко спросила Кира.
– Нет. Давай выдвигаться.
Кира радостно кивнула, не спросив, продолжу ли я с ней экспедицию. То ли понимала, что вряд ли, то ли сейчас концентрировалась на другом. А я, хоть и не собирался в дальнейшем иметь с ней дел, не мог не думать, что бы было, решись я… Если она может идти на пределе – чем я хуже? Опытный спортсмен, с десятками сложнейших восхождений за плечами и отличной акклиматизацией. Разве у меня меньше сил? Меньше духа? Её безумие было заразным, как вирус.
Собрались быстро. На разговоры сил не осталось. Проверили обвязки, кислород и карабины и пошли. Спуск от третьего лагеря до второго всегда казался мне сложнее, чем подъём. На высоте внимание уходит в ноль: шаг влево, шаг вправо – и летишь кувырком. Поэтому правило одно: идешь медленно, но без остановок. Мы шли связкой, меняясь в тропёжке с шерпами, потому что мои силы тоже заканчивались. Спускались по уже проложенным перилам, стараясь не допустить ошибок. Шерпы шли последними, страхуя.
Во втором лагере оказались к полудню. Там было малолюдно, а те, кто еще оставался, на все лады ругали погоду. Мы присели всего на час – запихнули в себя горячего супа, проверили снаряжение. Задерживаться здесь смысла не было. На шесть четыреста можно провести ночь для акклиматизации, но на спуске, особенно после Лхоцзе, это было уже лишним риском. Организм рвался вниз, туда, где воздух был хоть чуть-чуть гуще.
Поэтому решили спускаться сразу в первый. Долина Тишины казалась бесконечной. Я слышал только звуки шагов Киры, которая упорно держала темп. Временами её клонило вбок, но она всегда выравнивалась.
В первом лагере оказались к вечеру. Ноги подгибались, мысли путались. Но дыхание стало свободнее, и впервые за все эти дни я почувствовал, что мы справились, несмотря на то, что самый технически сложный участок спуска нам еще предстояло пройти.
В базовый лагерь выдвинулись ранним утром. Сил было мало, но я знал, что медлить нельзя. Под солнцем ледопад оживал. На рассвете он ещё спал, а к полудню словно начинал дышать огромными, скованными льдом лёгкими, приводя в движение пласты льда и каменные глыбы…
Ледопад Кхумбу тянулся на несколько километров и представлял собой лабиринт из трещин, башен и сереков¹. Идти по нему вниз было не проще, чем наверх. Каждый шаг требовал концентрации. Особенно опасно было идти над пропастью по проложенным лестницам, связанным подчас сразу по три штуки.
Кира шла позади. Я слышал её дыхание, короткое и злое. На лестницах она задерживалась, но не дольше, чем это было нужно. Я понимал: сейчас её держит не только техника, но и упорство.
Мы спускались медленно. Вышло солнце, лед заскрипел, откуда-то сверху сорвался огромный обломок. Мы замерли. Секунда – и снова стало тихо-тихо. Продолжили путь. У самой нижней части ледопада я почувствовал облегчение. Воздух стал гуще, трещины встречались реже, верёвки остались позади. Перед глазами вдруг открылась зелёная полоска лагеря. Оранжевые палатки, флаги на ветру. Жизнь.
К
