каждой минутой, проведенной там, терялись силы, которые нам понадобятся для восхождения на Лхоцзе. Почему-то я даже не сомневалась, что Горский пойдет со мной, хотя это было весьма самонадеянно, учитывая, что за одно восхождение я дважды его обманула.
Спускались в хорошем темпе – настолько, насколько позволяла высота. Как? Без понятия. Организм сходил с ума от нехватки воздуха. Но я шла, превозмогая себя. И старалась не думать о том, что могу не спуститься.
Тропа, знакомая на подъёме, сейчас казалась другой. Я пыталась не смотреть вниз, ведь каждый шаг угрожал срывом – голова все сильнее кружилась. Несмотря на это, мы шли довольно быстро и слаженно, словно каждое движение было заранее отрепетировано. Ну, и кто там говорил про несхоженность?
Балкон1 пролетели почти без остановки. Я считала шаги и вдохи, ловила ритм: шаг – несколько вдохов, шаг – несколько вдохов. Руки и ноги гудели, шла на морально-волевых. Внизу уже виднелось Южное седло2. Впервые за эти часы я позволила себе мысль, что мы реально это сделали. Единственное, что меня беспокоило – это закончившийся кислород и двинувшиеся на штурм горы туристические группы, из-за которых мы могли задержаться. Для меня это означало верную смерть. Говорят, на высоте выше восьми тысяч нет совести, говорят, здесь каждый за себя… Но когда злой как черт Горский отдал мне свой баллон, я убедилась, что так бывает далеко не всегда.
До лагеря дошли вполне нормально. Свалили в кучу рюкзаки. На глазах выступили слезы, тело обмякло от облегчения. Я знала, что нахожусь в напряжении, но не понимала, насколько оно было сильное.
– Ты больная! – заорал Гор. – Сейчас же вниз!
Он рвал и метал. Я его понимала.
– Гор, я бы не шла вперед, если бы почувствовала, что не справлюсь, я не самоубийца, – попыталась вразумить напарника без особой надежды, что он поверит. Шерпа протянул мне чашку чая, который он к тому моменту уже успел заварить. Я сделала пару глотков. Господи, это ли не счастье? Мне казалось, я оживаю… Хотя, по-честному, отдыхом наш привал назвать было сложно. Тело вибрировало от усталости, но сердце гнало вперёд – на Лхоцзе.
Я подняла глаза на массив напротив. Чёрные стены, уходящие в небо, узкий кулуар, забитый снегом. Сколько раз я смотрела на него снизу – и вот теперь сама собиралась идти туда, едва спустившись с Эвереста. Безумие? Ну почему же… Это делали до меня. Может, я и не поняла до конца, что искала в горах, но совершенно однозначно я не искала смерти.
– Знаешь что?! Разреши с тобой не согласиться!
– Если бы мне стало плохо, я бы тебе сказала. Поверь, я бы не стала подвергать бессмысленному риску свою команду.
– После того, что ты сделала, в это сложно поверить! – гаркнул Гор.
– Я понимаю твои чувства, но давай обсудим это, когда дело будет сделано.
Горский посмотрел на меня как на сумасшедшую.
– Серьезно?! Ты реально собираешься лезть на Лхоцзе3 в таком состоянии?!
– В каком? Все нормально. Я смогу, Гор. Знаю, у тебя нет причин мне верить, но я смогу. Клянусь!
– Сумасшедшая баба! – сплюнул Горский. Я ухмыльнулась, забрала у своего шерпы наполненный чаем термос и стала собираться в путь. У меня не было уверенности, что Горский пойдет за мной. Я вообще об этом не думала, полностью сконцентрировавшись на поставленной перед собой задаче.
Мы вышли из лагеря, оставив за спиной Южное седло. Вошли в кулуар Лхоцзе, где сразу стало ясно: этот подъём будет иным. Не таким длинным, как на Эверест, но требующим от ног всего, что в них осталось.
Снег местами проваливался по колено, местами превращался в ледяную корку, где без кошек и шага невозможно было ступить… Не знаю, как бы мы справились с шерпами, если бы не Горский, который нас обогнал и стал тропить4 путь. Он шёл экономно, ритмично, мне по его следам идти было гораздо проще. Но, как ни странно, в тот момент я не испытывала благодарности, на нее просто не было сил. Ничего вообще не осталось… Только боль и бесконечная чудовищная усталость.
Днём кулуар прогревался, мелкие камни оттаивали и сыпались вниз, создавая дополнительную опасность. На некоторых участках нам приходилось бежать на пределах сил, от одного относительно безопасного укрытия к другому, а потом долго отдыхать, едва не выплевывая пекущие огнем легкие.
Мы поднялись к вершине быстрее, чем я ожидала. Восторга не было. Организм работал на пределе. А мне нужно было думать о том, как спуститься, и экономить энергию. Погода установилась прекрасная, и таким же был открывшийся нашим глазам вид, но… Господи, как же нечеловечески я устала! И снова на автомате – фото, чекин на трекере…
Вот бы посидеть. Чуть-чуть посидеть…
– Нет, Кира. Нет! Даже не думай! Вставай, – гнал меня в обратном направлении Гор. – Вниз!
Он был прав. Нельзя было задерживаться, нельзя рассиживаться… Кое-как заставила себя сделать первый шаг. Спуск оказался ещё тяжелее. Ноги дрожали, руки не слушались. Я думала только о том, как бы не сорваться. Когда, наконец, вернулись к Южному седлу, решение пришло сразу: здесь оставаться бессмысленно. Надо тянуть до третьего лагеря. Потому что ночевка на такой высоте в моем состоянии – идея дерьмовая.
Вниз шли в тишине. Горский молчал, потому что, замыкаясь в себе, он справлялся с нервозностью. Я – потому что тупо не было сил болтать… Всё было как в тумане. Один шаг. Отдых. Еще один. К третьему лагерю добрались почти на автопилоте. На последних метрах меня поддерживали мужчины – я была в полубессознательном состоянии. Не раздеваясь, свернулась в палатке калачиком, слушая ядреные маты Горского, да так, не раздеваясь, и уснула. Как это ни странно, его голос стал для меня лучшей колыбельной.
Лхоцзе3 — гора в Гималаях. Четвёртый по высоте восьмитысячник мира. Находится на границе Китая (Тибетский автономный район) и Непала в горном хребте Махалангур-Гимал. Входит в состав национального парка Сагарматха (Непал).
Тропить4 – в альпинистском сленге значит прокладывать путь по свежему снегу. Идущий первым «топчет тропу», сбивает наст, утрамбовывает снег. Для тех, кто идёт следом, путь становится значительно легче. Работа очень энергозатратная, поэтому в связке обычно меняются, чтобы нагрузка делилась поровну.
4
Гор
Задремал только потому, что выдохся в ноль. Отрубился, как по щелчку. Проснулся в ужасе, потянулся к Кире. Жива? Да
