я этого, не хочу. Это меня унизит. Пусть будет с ней… прежнего отношения, доверия всё равно уже не вернуть.
Чувства не выключить, как кран с водой. Не перекрыть их. Не уничтожить.
И что мне делать с моими, я не знаю, не имею ни малейшего понятия.
— Мамочка, прости…
Дочка отстраняется, шмыгая носом, вытирает слезы, опухшая, губы дрожат.
— Я пришла не за этим, мама. Я хочу сказать, что нам надо бороться.
— Не надо, Вик, — говорю твердо, — я не буду унижать себя этой, как ты говоришь, борьбой. Пусть… пусть они будут счастливы.
— Что ты такое говоришь? Как счастливы? А не жирно ей будет, сучке малолетней? Надо ее проучить, чтобы знала свое место!
— И папу проучишь?
— Проучу. Перестану с ним общаться. Скажу, что он для меня умер.
Ее слова ударяют в грудь тараном. Я не думала, что это будет так больно.
В своем горе не осознала, что рушится не только наша пара с Матвеем. Вся семья рушится. Все связи рвутся. Дочь, которая обожала отца, которая всегда ему доверяла, любила, теперь готова встать на мою сторону и отказаться от него.
Готова ли я принять ее дар? Или это жертва?
— Вик… не надо…
— Что, не надо? Пожалеть его? Пусть видит, к чему приводят его действия. Он думал, просто так уйдет к ней — и ничего ему не будет?
— Речь не о том, чтобы его пожалеть, речь о тебе. Ты готова отречься от отца?
— А зачем мне такой отец? Для меня он будто Родину предал, мама. Это как госизмена. Он преступник, и должен быть наказан!
Смотрю на дочь.
Боевая она у меня, истинная дочь своего отца, сильная, стойкая.
И она готова стоять за меня горой.
И в какой-то степени я с ней согласна: человек с таким званием должен оправдывать честь своего мундира. Выполнять свои задачи — да. Но и блюсти честь и достоинство. А не унижать свою семью гульками налево. У всех на виду. Позоря жену и дочь. Заставляя нас стыдливо опускать глаза, ведь его измена и нас запачкала. А мы ни в чем не виноваты!
— Вик, я не знаю, что тебе сказать.
— Мамочка, а ты не говори, давай приготовим салат, ты же купила авокадо?
— Да, моя хорошая, я всё купила.
Продукты разгружаем, моем овощи, я достаю праздничную салатницу, вместе режем салат, готовим мясо.
Дочь включает колонку, играет что-то современное, зажигательное, она подтанцовывает, и я с ней вместе. Аромат креветок и говядины наполняет кухню. Сразу становится уютнее, теплее, что ли…
Настроение улучшается — как хорошо, что дочь рядом!
Вот бы представить, что всё как прежде.
Не было измены, не было предательства, не было молодой наглой девки, которая хвасталась своим будущим ребенком и требовала меня освободить ей место…
Моя злость направлена на нее, и тут же саму обуревает негодование: почему в случае измены всегда обвиняют любовницу?
Да, она влезает в чужую семью, заведомо зная, что заходит на чужую территорию. Но ведь у нее нет никаких обязательств, она свободна и вправе делать что угодно. А вот тот человек, который связан узами брака, он должен пресечь любые поползновения в свою сторону, на корню задавить зарождающиеся отношения, чтобы ничего не случилось.
А Матвей… он этого не сделал… он позволил…
Виноват больше он, чем она, но я всё равно не могу на нее не злиться.
— Мама, я всё же поговорю с ней, — выдает Вика, доедая салат, — сделаю ей внушение. И… к матери ее пойду. Если она еще ничего не знает, то пусть от меня узнает, что из себя представляет ее дочь. Может… может, она ее увезет куда-то, и всё будет снова нормально…
— Не надо никуда ходить, Вика.
— Мам… я не могу это так оставить! Я ее на весь городок ославлю, шалаву! Пусть ее увольняют. И нигде она работу не найдет, и вообще…
Поворачиваюсь к Вике, догадка меня осеняет…
— Подожди… так ты не знаешь?
— Что не знаю?
— Вик, она же… она ребенка ждет.
Глава 11
Лучше бы я не говорила.
Дочь замкнулась в себе. Наш прекрасный обед пошел насмарку.
Я вижу, как слезы катятся по ее лицу, и ничего не могу сделать.
И самое обидное, что я себя чувствую виноватой! Себя!
Это я не смогла мужа удержать!
Я не смогла сделать так, чтобы у него даже мысли не возникло идти налево!
Я оказалась той женой, от которой гуляют.
Невыносимо.
Понимаю, что не должна винить себя, но виню.
— Мам… за что он так с тобой, а?
Плечами пожимаю.
— Дочь, так бывает.
— Не бывает, мам! Ну, не бывает! Не у такой пары, как ваша! Вы же… вы примером для нас с братом были всегда! Ваша любовь, ваша верность! Сколько вы пережили…
— Всё когда-то заканчивается…
— Мам, ну что ты такое говоришь? Ну, мам? Я не знаю… я убью ее, просто вот возьму и…
— Вик… а что ее-то? Ну, понятно, она хвостом перед отцом крутила, тело молодое выставляла напоказ, но так ведь она-то клятв никаких не давала?
— Мам, ну что ты говоришь?
— То. Она могла хоть голой перед ним выступать. Он должен был держаться, понимаешь, он!
Не успеваю договорить, слышу шум отворяющейся двери.
Сердце ходуном ходит.
Голова кружится.
Сейчас вот совсем не время ему с дочкой видеться.
Но… что поделать?
Хорошо еще сын в Москве… Не представляю, что было бы с Алексеем, он вообще мой мальчик, всегда был больше мамин, чем папин, хотя никакой “маминой корзиночкой” его называть нельзя. Но всё-таки.
Смотрю на дочь, которая губу закусывает, злые слезы вытирает.
— Не надо, Вик, пожалуйста.
— Нет уж, мам…
— Вика, я прошу, ради меня!
— Мам!
— О… девочки… как вкусно пахнет у вас.
— А что, там, откуда ты пришел, не так вкусно пахнет, товарищ генерал? — Дочь встает за стул, смотрит с вызовом.
— Вика…
— Я, пап, двадцать лет Вика! Ну, хорошо, что Алиной не назвал.
— Всё ясно… — голову опускает, а я…
Мне почему-то так жалко его!
Дурак!
Ой, дурак!
Натворил делов… Как теперь расхлебывать?
Я-то… я, может, прощу и отпущу, катись на четыре стороны. А дети?
— Мне пройти хоть в свой пока еще дом можно?
— Почему пока еще? Дом твой, это нас, небось, твоя молодуха попросит на выход. Квартира-то служебная…
— Дочь, не надо так…
— А как надо, пап? Как надо? Как ты мог, ты…
Она не выдерживает. Слезы градом, на лице гримаса отчаяния.
— Я же
