так тебя любила, пап! Я же… боготворила тебя! Ты образец был, всего! Чести, достоинства, мудрости, силы… Я мужа себе такого же искала, хотела… Выбирала, выбирала, а с тобой никто и рядом не стоял!
— Вика… — Голос у Матвея хриплый, севший, и сам он… таким помятым выглядит… Что ж… ночевки в кабинете, видать, не слишком удобные? Что у них там было? Потрахушки на диване? Если видели, как Алина ненаглядная из его кабинета выпорхнула?
Выпорхнула… Значит… было?
Ой, дура ты, Лёля, дура! Наивно верила в то, что ничего не было, да?
А все говорят, что было.
Все знают.
А ты…
А мне всё равно.
Пусть было, пусть.
Пусть уходит. Пусть катится. Пусть будет счастлив!
Я проживу как-нибудь.
Ничего… что тут мне уже осталось? Скоро сорок пять, баба ягодка опять, там внуки пойдут, буду нянчить.
Проживу без мужика.
Без любви…
Без мужика-то бы я, быть может, и не осталась бы.
Вот только…
Не могу я так.
Как наши девчонки в отделении говорят, те, кто помоложе, мол, для себя, “для здоровья”. Разве это может быть просто “для здоровья”?
Нет… Никак…
— Ладно, мам, я пойду.
— Ты не поела ничего.
— Кусок в горло не лезет.
— С собой забери.
— Не надо…
— Забери, я положу.
— Ну, хорошо…
— Вика… — Матвей снова обращается к дочери, но она его игнорирует, обнимает меня. Шепчет на ухо:
— Я мамочка, тебя очень люблю! Держись! Помни, что я у тебя есть!
— Спасибо, родная, спасибо…
Нахожу контейнеры для еды, у меня их всегда с запасом, и Матвею с собой часто готовлю, и сама иногда беру, и дети, когда приезжают — им тоже с собой что-то передаешь. Накладываю салат, мясо.
Обидно, что почти не посидели с дочкой.
Я же и о ее жизни хотела поговорить, вроде бы у нее там парень наметился какой-то, обещала рассказать, и вот…
Вика уходит, дверь закрываю.
Накрывает меня опять.
Боль такая по всему телу. Словно я растворяюсь, рассыпаюсь, как замок из песка, меня словно по жизни развеивает, как по ветру.
В никуда…
В пустоту.
Неожиданно на плечи ложатся знакомые сильные руки.
Захватывают, прижимая к груди, пытаюсь вырваться, но тщетно.
— Лёля… Лёлька… прости меня, старого дурака, прости… не было там ничего и нет. И не будет! Так, блажь, дурь… не знаю… Седина, мать ее ети, в бороду!
— Пусти, пусти, Матвей, не надо!
— Надо… Надо, Лёля… если бы ты знала, как мне надо! Я… я же всё… я всё решил! Простишь меня или нет, но я только твоим буду. Не готов по-другому, понимаешь? Не хочу!
— Она ребенка ждет!
— Она тебя обманула, не было у нас ничего!
— Она сегодня из твоего кабинета вышла, Сафонов, ее видели, уже весь городок знает.
— Лёль… ничего не было, клянусь, я тебя… только с тобой, понимаешь! Напился я, всю ночь в бреду — ты, ты, ты… Ну прости меня, сдурковал, с кем не бывает…
— С верными, Матвей, не бывает. С настоящими.
— А я тебе не настоящий?
Он резко меня разворачивает, глаза яростью горят, решимостью, дергает меня на себя, сильнее прижимая, голову опускает.
Он высокий у меня, почти на голову выше, мне всегда нравилось, что он такой большой, я по сравнению с ним кроха, и широкий в плечах, раскачанный, в зал постоянно ходит, форму держит. Вот и клюют всякие на эту форму.
— Пусти… — говорю осипшим голосом, а он… в губы впивается, хватает меня, тащит на кровать. Я вырываюсь. Царапаю его, кусать пытаюсь, не представляю, что сейчас будет.
Страшно мне, страшно, что он может взять вот так… силой!
Но тело… тело плавится от знакомых рук, от аромата, телу всё равно, что он там вычудил, тело любви его хочет, оно к любви привычно, ему надо. Оно словно в агонии бьется, требуя у меня — возьми, возьми от него всё, пусть в последний раз, но сделай это! Пожалуйста, сделай, пожалуйста, Матвей, боже…
Не понимаю, что сама, как в бреду, повторяю эти слова, еще и еще, прошу, хочу, горю…
Чувствую его везде. Так привычно и так по-новому! Жадно, с какой-то сумасшедшей потребностью друг в друге. Точно чувствуя, что это в последний раз! Что, как сегодня, больше не будет никогда. Дико, по-животному страстно, остро, цепляясь друг за друга в каком-то безумии оргазменной агонии.
Никогда, кажется, он не был таким неистовым. И я ему под стать.
Я тоже такой не была. Жданой, жаждущей, берущей свое, дикой, как тигрица. Страстной, открытой, принимающей всё то, что он мне дает.
Любящей!
Из последних сил любящей…
Понимающей где-то на окраине сознания, что это всё. Финал.
Моя лебединая песня.
Гимн любви…
Я помню, как слушала с нашей преподавательницей по английскому и французскому в школе пластинку Эдит Пиаф… Как давно это было, но я помню…
Le ciel bleu sur nous peut s'effrondrer
Et la terre peut bien s'écrouler
Peu m'importe si tu m'aimes
Je me fous du monde entier
Tant que l'amour inondera mes matins
Tant que mon corps frémira sous tes mains
Peu m'importent les problèmes
Mon amour, puisque tu m'aimes…
Такие невероятно точные, верные слова:
Пусть разверзнется небо над нами,
Пусть исчезнет земля под ногами –
Ничего. Ведь когда меня любят,
Мне весь мир безразличен будет.
Мне любовь весь мой день освещает,
Я в объятьях твоих замираю,
Все проблемы и беды терпимы,
Пока ты меня любишь, любимый…
Именно так. Пока ты меня любишь, любимый… Пока любишь…
Но он уже не любит. Я это знаю.
И я не могу с этим жить.
Кричу, плачу, в какой-то невероятной феерии финала, раскрываюсь, отдаюсь, тело выгибая, к нему ближе, к нему, навсегда, в последний раз, никогда…
— Любимая, Лёля… Любимая моя… Моя единственная, слышишь? Ты, только ты, больше никого, никогда… Ты одна…
Одна.
Утром, когда он еще спит, тихо выкатываю чемодан, заказываю такси, уезжаю.
Так надо. Надо мне. Пишу дочери, прошу не беспокоиться и дать мне время. Неделю, или две. Беру с нее слово, что она не сделает ничего дурного ни отцу, ни его пассии. Сыну пишу, что улетела отдыхать.
И на самом деле лечу. Лечу на Байкал. Давно мечтала, а тут и билет был последний, недорогой.
Две недели живу там. Беру экскурсии, наслаждаюсь природой. Учусь медитации, знакомлюсь с новыми людьми, провожу время весело, даже на дискотеку хожу, танцую, комплименты получаю от мужчин, и мне не зазорно это. Живу на полную катушку.
Почему-то мысль в голове
