Не о чем говорить. У тебя любовница беременна, а я… — Губу закусываю, выдыхаю, понимая, что от следующих слов зависит мое будущее… — Я встретила мужчину, Матвей, прости… У нас тоже всё серьезно.
— Мужчину? Ты… ты с ума сошла? Ты моя жена!
— Однако тебе это не помешало, да? Вот и мне тоже…
— Лёля… это правда? — Вижу, как он в лице меняется, сразу как-то бледнеет, даже, скорее, становится серым, складки у носа углубляются. Глаза словно теряют блеск, выключаются. Словно разом потухли.
Что сказать?
Что это неправда? Что я ни с кем не была?
И что это изменит?
Он с другой!
Он! Сам! С другой!
А я одна.
— Надеюсь, твоя Алина не у нас в квартире? Я смогу собрать вещи спокойно?
— Алина не живет со мной.
— Интересно, почему?
— Потому.
Пожимаю плечами.
— Дело ваше.
— Лёля!
Он хватает меня за локоть, дергает на себя.
— Лёля…
— Пусти меня, генерал. Просто отпусти.
— Лёля, хочешь, на колени встану? Перед всеми буду тебя умолять!
— Не нужно. Ты знаешь, я этого не люблю. Показуха.
— Лёль…
— Не нужно, Матвей, правда. Давай поедем домой, у меня не так много времени, хочу собрать всё по максимуму.
Зубами скрипит, но открывает дверь машины.
Едем. У меня в горле ком. Всё как раньше. Я. Он. Машина…
Раньше мы часто ездили вдвоем, могли остановиться в лесу и…
Не успеваю договорить, он сворачивает с трассы в узкую колею, видимо, грибниками накатанную, сердце ухает в пятки.
— Что ты делаешь? Прекрати! Матвей!
Тормозит, глушит двигатель, срывает с себя ремень, с меня, обнимает порывисто, на себя тащит, а я упираюсь.
— Пусти, пусти, идиот, не трогай!
— Лёля, ты моя, моя, понимаешь? Моя! Хочу тебя, до одури, до сумасшествия, хочу, люблю! Одну тебя. Только тебя! Прости меня, дурака старого! Прости! Вернись! Умоляю. Без тебя ничего не хочу, не могу, я…
Чувствую его руки на теле, как он подбирается к самому сокровенному, пытаясь стащить с меня спортивные брюки, в которых я приехала. В ужасе представляю, что сейчас может быть и… не выдерживаю.
— Пусти, мне нельзя! Я… я ребенка жду!
— Что?.. — мгновенно выпускает. — От него?
Я за язык не тянула, он сам сказал.
Просто тихо киваю.
Он возвращает меня на место, сам садится. Дышит тяжело.
Потом заводит машину, выезжает на трассу.
Молча.
Тормозит у подъезда, дверь мне открывает, выхожу из машины, игнорируя его руку.
К квартире поднимаемся, и тут нас ждет сюрприз.
— Доброе утро, товарищ генерал, что же вы это будущую тещу заставляете ждать?
Глава 13
Сафонов
Будущую тещу…
Фраза, которая выносит за грань.
Когда же ты, Сафонов, успел так продолбаться?
Когда? Как? Зачем?
А главное — за что?
Жил-был товарищ генерал. Счастливо жил. Фартовым себя считал. Еще бы!
Сухим практически из всех схваток выходил, когда казалось бы — всё, край! Сейчас боевики группу найдут, шквальным накроют, все полягут, к такой-то бога душу матери… А они — мимо! Мимо прошли! И группа наша словно заговоренная. И все на меня смотрели, как на боженьку, потому что про меня слухи ходили, что это на мне заговОр.
Не знаю, был ли он, не был. Только…
Меня ведь Лёлька ждала!
Я не мог не вернуться!
Ждала…
Как в том стихотворении старом, главном.
“Жди меня, и я вернусь…”
Она ведь именно так ждала!
“Жди, когда снега метут, жди, когда жара, жди, когда других не ждут, позабыв вчера…”
Я не мог не вернуться!
Не мог.
Всем смертям назло должен был. Обязан.
К ней. К моей Лёле, Лёльке… Лёлюшке…
У меня же до сих пор перед глазами та перепуганная девчонка, к которой какие-то подонки пристали.
Ее глазищи бездонные, и мысль — моя! Она моя! Женюсь на ней.
В училище, в казарме парни ржали, ну как ржали… Те, кто не боялся без зубов остаться. По факту — самые близкие, с кем вместе в огонь и в воду. Зимин, Зверев… Братья, по сути.
— Разве так бывает, Сафоныч, чтобы взгляд?
— Бывает, — отвечал серьезно, строго.
Потому что именно взгляд.
Нет, потом и всё остальное. Голосок нежный, золото волос, фигурка ладная, всё на месте. И характер, настырный и нежный. Вся она нежная, ранимая.
Моя.
Столько лет моя.
Рядом. И в горе, и в радости.
Мать моя кочевряжилась. Не ко двору ей Лёля пришлась.
Сказал раз, как отрезал — она моя женщина. И всё. Можешь ее не принимать, дело твое. Но лучше бы принять.
Скрепя сердце приняла. Внуков обожает. А Лёльку…
Да, знал я, знал, что Лёле с матерью моей всё равно тяжко.
Аристократка она у меня, блин, мать. Та, которая из голодранцев. Из грязи в князи. Всю жизнь доказывала, что настоящая генеральша.
А Лёля… никогда не доказывала. Просто была. Жила.
Старалась во всех вверенных мне частях и гарнизонах хранить покой и порядок. Молодых жен учила — это я сам слышал, как говорила им.
— Девочки, мы с вами — тыл! Мы — самое главное. Им тяжело, мужчинам нашим, на них ответственность. Они стоят на страже нашего с вами покоя. А мы должны стоять на страже их покоя. Ждать. Любить. Обеспечить уют и быт. Трудно? Да, бывает трудно. У нас бывало, что мы в ледяных бараках сидели. Ничего, печку топить научилась, теплых пледов накупила, навязала, красиво всё задекорировала, чтобы льда не видно было, и села ждать.
Лёля…
Всегда ждала.
Всегда встречала. Глаза как звезды горели.
А я…
А я считал, что так и должно быть, что так всегда будет. Она рядом.
Никуда не денется.
Нет, я не смотрел ни на кого.
В командировках, в горячих точках, частенько бывали моменты…
Боевые подруги, которые были не против роли ППЖ — это с войны еще осталось. Походно-полевая жена. Ни на что особо не претендующая.
Была такая каста дам в армии. Не все. Далеко не все. Больше честных. Серьезно. Намного больше.
Мужиков, как раз честных и праведных, меньше в разы. Но мужики всегда считали, что ничего в этом такого нет. Дома жена настоящая, тут армейская. Подумаешь!
Я не допускал такого.
Для себя не допускал.
И не допустил бы…
Алина… Я ж ее сначала как ребенка воспринимал! Шутка ли, мне сорок с гаком, а ей двадцать один! Младше сына моего!
Застал как-то — рыдает. В чем дело, спросил. Стала, всхлипывая, объяснять, что к ней лейтенант пристает, прохода не дает.
Как-то раз застал его — он чуть не под
