Вспоминаю нашу жизнь. Вспоминаю, как меня любил Матвей, как дорожил мной, ревновал…
Почему он так поступил?
И куда ушел сейчас?
На сердце неспокойно. Если он ушел к ней? Если с ней сейчас? Получается, я сама его оттолкнула?
Нет, Лёля, не сама… Вздыхаю, слезы вытирая.
Я не должна винить себя. Это так не работает.
Это он виноват. Он посчитал, что имеет право смотреть на другую. Думать о ней. Представлять.
Я не сделала ничего такого, чтобы оттолкнуть его. Я была хорошей женой. Верной, честной, правильной.
И я любила…
Утро не приносит облегчения. Опять те же мысли. Та же боль.
Еще и на работу приходится выйти. А там…
Вижу сочувственные взгляды, слышу пересуды за спиной.
Да, увы, что поделать, люди у нас такие, любят поговорить “за чужую жизнь”. Да что греха таить, я и сама порой обсуждала чужие отношения, чужие беды и горести.
— Оля, ты как? — вопрос задает медсестра из нашего отделения, она не массажистка, как я, просто сестра при педиатре, но мы часто общаемся.
Я плечами пожимаю.
— Нормально, пораньше бы домой, дочка приедет.
— Да у тебя запись последняя на час, потом никого, иди, заведующая отпустит, наверное.
— Я надеюсь, Маш…
— Вообще, не понимаю, зачем ты работаешь…
— Никто не понимает. Генеральши должны сидеть дома, на золотом унитазе, да? — усмехаюсь горько.
— Извини, не хотела обидеть.
— Да, я понимаю, Машуль… Неправильная я генеральша получаюсь, ну, видимо, мне недолго осталось…
— Оль… это правда, да? По отделению с утра слухи…
— Ну, если слухи с утра, видимо, правда…
— Говорят, твой совсем… ночевал в кабинете, а утром она из кабинета выскочила, такая счастливая… Сука.
Молчу.
Сердце остановилось.
Не могу говорить.
Значит…
Глаза закрываю, а слезы катятся.
— Оль… господи… прости меня, дуру! Я… прости… водички принести? Или… у нас там коньяк…
— Какой коньяк? У меня два массажа еще, груднички.
— Поняла. Коньяк потом. Знаешь, Оль, что я тебе скажу… Он еще кровавыми слезами умоется, локти будет кусать! Он… просто… идиот! Такую женщину променял на какую-то…
— Не надо, Маш… пусть… Пусть будет счастлив.
Я действительно так думаю.
Пусть будет.
Механически доделываю работу.
Малыши нежные, милые, гладить их одно удовольствие. Немного отхожу.
Потом пишу начальнице, отпускает без вопросов.
В магазин заскакиваю, тортик дочкин любимый покупаю и мороженое.
Еще всё к салатику с авокадо — она любит.
Поневоле в голове воспоминания.
Как я узнала о беременности. Сначала испугалась. Сыну год с небольшим, моя учеба снова откладывается, кому нужен будет врач, который только в тридцать лет ординатуру окончил? Потом ругала себя — это же такое счастье — ребенок!
Вспоминала мамину подругу, которая всю жизнь хотела детей, так и не получилось, а муж ее не хотел усыновлять. А потом муж ушел к другой, с детьми, а тетя Валя осталась одна. А потом… ей уже за сорок было, поехала в Абхазию на бархатный сезон и вернулась… в положении! Такая счастливая была! Мама всё спрашивала, мол, кто отец, а тетя Валя говорила — да какая разница, кто, главное — ребенок!
Матвею я тогда сначала даже боялась сказать. Но он сразу понял, что со мной что-то не так. Сел, мои ладони взял в свои — рассказывай, Лёль, что не так?
Ну я сказала, реву, объясняю, что Лешка еще маленький, куда нам второго?
А Матвей такой счастливый, меня на руки хватает, кружит!
— Лёля моя, любимая, счастье мое! Да ты что? Это же такой подарок! Малыш или малышка! Ты не думай, — говорил, — я помогать буду во всем.
Он и правда здорово помогал, любую свободную минуту тратил на меня и детей.
Вот только свободных минут становилось всё меньше. Должности, служба, горячие точки…
Но Матвей всё равно всегда ставил нас на первое место.
Хотел от генеральской должности отказаться.
Вообще уже готов был на пенсию уйти.
Но…
“Любимая, счастье мое…” Неужели эти слова он теперь другой говорит?
Как в это поверить?
Домой захожу, слышу музыку.
Значит, дочь уже там.
Прохожу, туфли скидывая. Сразу на кухню, чтобы разгрузить сумку.
Вика выходит из гостиной.
— Мам, это правда, про папу?
— Хватит, Стас!
— Что, хватит, Алёнушка?
— Хватит, это значит, что я подаю на развод!
— Никаких разводов. У меня выборы на носу!
Хуже измен мужа могут быть только измены нелюбимого мужа, который считает, что имеет надо мной власть.
Но его власть быстро кончается там, где начинается власть другого человека.
Боевой генерал, мужчина, который когда-то в юности причинил мне боль, предал, поверив наговорам. Теперь он вернулся и намерен вернуть и меня.
— Я помогу тебе с разводом, Алёна, но ты же понимаешь, что я потребую взамен?
Глава 10
— Мам, это правда, про папу?
Цепенею. Вот оно. Вот он тот момент, которого я боялась.
Ведь подозревала, что дочь в курсе. Интересно, кто уже донес?
— Что ты слышала? — спрашиваю ровно, за своей стойкостью пряча дрожь.
Спокойно разбираю продукты под внимательным взором дочки.
— Мама… перестань. Давай поговорим.
— Хорошо, давай.
— Мам… мамочка, ты как?
Как я? Что ей сказать? Что тут вообще надо говорить?
— Викуль…
— Мама! — Она подходит, берет меня за руки. — Надо что-то делать.
— Что ты слышала?
— Мам, тебе не надо знать…
— А думаешь, я не знаю? Тогда как она сама… она…
— Что?
— Она сама сюда приходила, — говорю, сглотнув.
У дочки глаза расширяются, она резко отпускает мои руки и начинает по кухне ходить, руку ко лбу прикладывает и сквозь зубы ругает ту девку на все лады.
— Паскуда… тварь… Откуда только такие берутся? Дрянь…
— Вик…
Прикрываю глаза. Мне тяжело это слышать. Тяжело наблюдать, как ребенок проходит вместе со мной уже пройденные круги ада. Страдает вместе со мной. Потому что кому-то захотелось тепленького местечка, а кому-то — молодого, красивого, сочного тела…
— Мам! Надо что-то делать! В конце концов, пойти к руководству. Пусть они проведут с папой беседу, пусть…
Слезы наворачиваются — и у меня, и у нее, раскрываю дочке объятия, а она в них падает, как в детстве, ее плечи начинают содрогаться, а мое намокает от влаги. Мы плачем обе, чувствуя, как рушится наш мир, разлетается на осколки.
И все эти меры, о которых говорит Вика, в сущности, бесполезны.
Простое сотрясание воздуха.
Да! Конечно, мне хочется, чтобы Матвею голову поставили на место!
Да только я понимаю, что ничем это не поможет.
Разве что он в семью вернется, ради сохранения приличий, а на деле будет мечтать о своей юной прелестнице. Не хочу
