траурных процедур…
Я надеялась, что меня оставят в покое, что я пережду в тяжелых мыслях, замешанных на эмоциях позорного облегчения и шока от неопределенности после кончины человека, который единственный и был заинтересован в моем пребывании в этой стране. Но нет…
Кемаль, взявший моментально роль главы и распорядителя семьи, посмотрел колюче и категорично.
— Она едет с нами.
Его мать, облаченная в черное с ног до головы, словно бы и рожденная для траура, лишь недовольно поджала губы…
Пока мы ехали в Анатолию, никто не разговаривал — только шелест кондиционера в машине и мерный звук шин по трассе, уходящей куда-то между предгорьями.
Как я здесь оказалась? Как волею судьбы стала частью этого мира? Но вернее ведь, не стала… Я здесь как в чистилище. Время теперь застыло, как закрытая кора на ране. И я — чужая, желанная ровно настолько, насколько можно желать сироту, на которую неловко смотреть, но неудобно выгнать.
В Анатолии остался старый дом его матери, и именно туда должны прийти родственники, соседи и знакомые — выразить соболезнования, прочитать молитвы, поддержать семью.
Я сидела сзади, рядом со мной — строгая, напряженная, почти колючая Айгерим. Ее лицо оставалось безупречно неподвижным, но я видела, как дрожит рука, сжимавшая телефон. На переднем сиденье — Аише, тоже холодная и высокомерная, словно маленькая копия матери. Обе — как две оси, вокруг которых крутится весь этот ритуал.
А вот Кемаль…
Он ехал в другой машине, чуть впереди.
Но перед глазами стоял его взгляд. То, как он посмотрел, когда говорил, что мне придется ехать с ними… Приказной тон — властный и доминирующий…
Теперь именно он — глава семейства. И когда мы въедем в город, именно он будет стоять у дверей, принимая соболезнования. Мужчины пожимают руку, обнимают, иногда просто кладут ладонь на сердце, произнося «Башин саг олсун» — пусть будет здоровой твоя голова, турецкое выражение соболезнования. Женщины — держатся ближе, шепчут молитвы, гладят его по плечу.
Каждый турецкий город чем-то пахнет… Я поняла это еще по Стамбулу. Да и в Кемер мы как-то ездили с отцом. У него там тоже был отель. Анатолия — это смесь кофе, свежевскипевшего чая и чего-то вроде ладана. Женщины уже собрались во дворе. Некоторые были в черных платках, некоторые — в темных, скромных, но цветных одеждах. По традиции именно женщины держат дом в эти дни. Встречают гостей, готовят еду для тех, кто пришел издалека, разливают чай бесконечно, будто наливают не напиток, а утешение.
Мне не сказали, какая у меня роль. Я просто должна быть. Чужая, но живущая под их крышей, я становилась частью дома, как незнакомый предмет мебели, который неудобно трогать, поэтому его оставляют в углу.
Айше бросила на меня взгляд, от которого я будто бы снова стала подростком, провинившимся в школе.
— Не стой столбом, — холодно сказала она. — Женщины будут сидеть в большой комнате. Помоги разносить чай.
Помогать — это значит молчать.
Не задавать вопросов.
Не вмешиваться.
Просто рабочие руки.
Внутри дома женщины сидели группами. Кто-то тихо плакал, кто-то шептал молитвы, кто-то рассказывал, какой хорошей души был Керим-бей. Они почти не обращали на меня внимания, но иногда я ловила быстрые, изучающие взгляды. Слухи в таких городках разносятся быстрее, чем чай остывает в стакане. Наверняка уже сказали: «русская девочка, живет у Демиров…» Мне было неприятно и неуютно…
Я разносила чай на маленьком подносе, держа его обеими руками. Здесь так принято — аккуратно, уважительно. Каждое небрежно брошенное «Тешеккур» (тур. — спасибо) вселяло в меня все больше чувства чуждости, но и какой-то странной сопричастности.
Все время где-то вдалеке звучал низкий мужской голос имама: читали Коран. Мужчины в это время были во дворе и на улице — их соболезнования происходили отдельно. Кемаль стоял прямо, будто стянув себя ремнем собранности. Он принимал каждое рукопожатие, каждый вздох, каждый взгляд.
И мне казалось, что он с каждой минутой взрослеет.
Черный цвет, суровый взгляд…
Когда уходит близкий, время тяжелеет. И ты вместе с ним.
Мне это хорошо знакомо.
Когда стемнело, дом все еще был полон. В таких местах никто не уходит быстро. Тяжесть горя разделяют долго, часами, почти молча, как будто сидят рядом, пока камень на душе не становится легче.
Айгерим распоряжалась всем — кто куда сядет, кому что подать, кто будет ночевать в доме. Она двигалась властно, почти раздраженно, словно это не траур, а соревнование по демонстрации контроля. Ее дочь лишь ходила за ней хвостиком, глядя на меня свысока.
Вечерело. Устала от монотонных действий. Эта атмосфера давила похлеще, чем в Стамбуле.
Черное платье в пол слегка испачкалось сахарной пудрой от рахат лукума. Волосы собрала в дульку и повязала платок, который мне молча еще в машине протянула Аише.
Никогда еще я не была так близко к чужой культуре, чужой семье, чужой боли. И все равно — сидя среди этих женщин, слыша их молитвы, чувствуя их тяжесть и их сплоченность — я так отчетливо чувствовала свое одиночество.
Меня расположили в одной из комнат на первом этаже.
Когда голоса в доме, наконец, затихли, а сам он погрузился в мрачную дремоту, я все никак не могла сомкнуть глаз. Все думала о том, что стала выброшенным на обочину камнем. И непонятно, какова его дальнейшая судьба…
Из моей комнаты наружу выходил балкон с небольшой лестницей. Такие часто бывали в старинных восточных домах.
Лестница манила, уводя в старый сад…
Я прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, погружаясь в красоту момента.
Чужой мир, чужие тайны…
Ступенька за ступенькой, я шла в темноту, вдыхая тонкие ароматы лилейника.
Там, в черной глубине сада, трещали цикады.
Я шла дальше, словно бы пытаясь догнать свою тень… Раствориться во мраке, который и так был вокруг чернилами.
Смотрю перед собой и… торопею. Вспышка… Оранжевый огонек, который движется и в мгновение становится еще ярче…
Затяжка.
Серый клуб дыма…
Кемаль.
Я вижу его прошивающий взгляд. Вздрагиваю…
Это беседка, которую я сразу и не заметила в темноте, идя по дорожке.
Его ноги по-хозяйски расставлены.
Весь в черном. Его цвет. Его энергетика…
Я торопею и замираю. Мне бы развернуться на каблуках и убежать…
— Прими мои соболезнования, Кемаль, — произношу сипло.
Не могу не сказать. Это неприлично, неправильно… Вот так, не по-человечески.
Снова затяжка. Усмешка мрачная.
— Старик терпеть меня не мог, Мария, — произносит он и встает, небрежно откидывая щелчком бычок, — этот дом я тоже ненавижу.
