снова поднимает глаза и встречается с моим взглядом. На его лице написаны боль и предательство.
Это неправда! Я неистово качаю головой, едва не давясь кляпом во рту. Неправда!
— Знаете, у вас двоих еще есть шанс? — продолжает Бартоломью. — Раз Айрис знала о твоей тайной личности, значит, она занималась любовью с тобой, а не с «тем другим парнем», как ты выразился.
С лица Адриано сбегает вся краска, и он ошеломленно смотрит на меня, пока безумец продолжает свою речь.
— Так что не пугайся, дорогой мой. Я сверился со своими старыми учебниками по анатомии и определил самую безопасную траекторию для пули. Ту, что не будет смертельной для твоей жены. Однако, боюсь, ребенок... — он вздыхает, — не выживет.
Внезапно чувствую себя так, словно я сторонний наблюдатель за пределами собственного тела. Он заставляет Адриано выбирать между жизнью нашего ребенка и его собственной. В приступе безумия я начинаю дергать руками, пытаясь освободиться, но всё бесполезно. Путы не поддаются.
— Это куда более сложный выбор, не так ли? — подначивает безумец, всё еще прижимая пистолет к моему животу. — Пожертвовать жизнью ради того, что ты, наверняка, презираешь. Жизнь, растущая в утробе твоей жены, — это то единственное, чего ты всегда хотел, но знал, что никогда не сможешь получить. Но это также и доказательство ее обмана. Она изменила тебе. И вот тому подтверждение. Вряд ли это стоит того, чтобы отдавать за это жизнь, верно? Разве не так, Адриано?
Адриано
Разве это возможно?
Пожертвовать собственной жизнью, чтобы защитить ребенка другого мужчины.
Меня сковывают боль и отчаяние.
Не случись сегодня всего этого, как бы она поступила? Она же знала, что в «Аннексе» это был я. Неужели рано или поздно она бы устроила мне очную ставку, а затем сообщила, что мы ждем ребенка? Ведь я так и не признался ей, что не способен стать отцом.
А как поступил бы я? Что бы я сделал в ответ? Возненавидел бы этого ребенка? Ребенка женщины, которую люблю? Того самого ребенка, которого сам никогда не смог бы ей подарить?
Нет. Эта мысль грохочет в моем сознании, пока я смотрю в теплую янтарную глубину глаз моей жены. Я никогда не смог бы возненавидеть то, что является ее частью. То, что отчасти принадлежит и моей Айрис. Я люблю ее слишком сильно. Люблю в ней всё. Включая ее ребенка. Ребенка, зачатого с другим мужчиной.
Я бы смирился. Ни за что бы не признался, что знаю правду. Что знаю о ее интрижке. И я любил бы этого ребенка так, словно он мой. Просто потому что он — ее.
Тишину нарушает щелчок взводимого курка.
— Мне и правда нужно, чтобы ты сделал свой выбор, Адриано.
Я разжимаю пальцы на рукояти своей «Беретты», позволяя оружию упасть на мерзкий пол. Глухой удар, кажется, эхом разносится по душному пространству.
Бартоломью шумно втягивает воздух.
— О боже. Я надеялся, но до последнего не верил, что ты и правда на это пойдешь.
Я пропускаю его голос мимо ушей, сосредоточившись исключительно на жене. Внутри меня сражаются ярость и сожаление, пока я смотрю на мою малышку Айрис, на ее безумные глаза, на ее лицо в следах от слез. Она бьется в путах, всё еще привязанная к креслу. Ее голова мечется из стороны в сторону, она пытается кричать. Что она говорит? Я мог бы поклясться, что услышал свое имя.
Эта девушка... Ее муки разрывают мне сердце. То самое сердце, что было куском льда до встречи с ней. Но теперь это место, где она останется навсегда. Моя милая, милая Айрис. Прекрасная всегда, даже когда плачет.
Никогда раньше чужие слезы не трогали меня. Никто никогда не пролил обо мне ни единой слезинки. Ни у кого не было причин оплакивать меня, да и я никому не давал повода. Такие, как я, не вызывают скорби. Мы не вызываем слез, если только они не пролиты от страха. И все же Айрис плачет по мне. И ее слезы режут меня глубже любого лезвия. Я не могу этого вынести.
Периферийным зрением я вижу, как Барти поднимает пистолет, целясь мне в грудь. Но я не в силах оторвать взгляд от жены. Я хочу, чтобы она стала последним, что я увижу на этой земле. Чтобы унести этот образ с собой, куда бы я ни направлялся.
Время. Как бы мне хотелось, чтобы у нас было больше времени.
Вернись я на десять лет назад, то позволил бы этому чокнутому ублюдку пустить себе пулю в лоб. И тогда ничего бы этого не случилось. Я бы не стоял перед лицом смерти, зная, что старая поговорка правдива. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Но, с другой стороны, видеть, как плачет моя малышка Айрис, как она льет свои прекрасные слезы по мне... может, оно того стоило.
А может, я просто такой же псих, как и Барти.
Черт возьми! Мне следовало сказать ей правду. Мне нужно было признаться, что я влюбился в нее в ту же секунду, как она дала мне то печенье. Мне нужно было...
БАХ!
Выстрел грохочет в тесной комнате. Пронзительная боль разрывает мое правое плечо. Я пошатываюсь. Опускаюсь на колено. Наклоняюсь вперед.
Мои легкие пытаются расшириться, чтобы сделать вдох, пока рука занята тем, что пытается остановить хлещущую кровь из зияющей раны.
Вокруг меня эхом разносятся приглушенные крики. И слышатся глухие удары, словно кто-то колотит по дереву, отчего пол подо мной дрожит.
Шаги. Медленные. Размеренные. Приближаются прямо ко мне.
Этот ублюдок идет злорадствовать, не понимая, что его выстрел был паршивым.
Я остаюсь в согнутом положении, ожидая, пока он подойдет ближе.
В трех шагах.
В двух.
Я стискиваю зубы, отгоняя боль, и сильнее надавливаю на рану.
— Мой дорогой, дорогой Адриано. Тебе и правда следовало...
Я бросаюсь вперед. Схватив его за запястье, я обхватываю здоровой рукой его горло и валю его на пол. Барти бьется, хватая ртом воздух в попытках вырваться. Но я намертво прижимаю его к земле.
Плечо и рука пылают огнем, но это ничто по сравнению с яростью, сжигающей меня изнутри. Хруст ломающейся кости, когда я раздробляю ему запястье, вырывая пистолет из руки, звучит для меня как музыка.
— Тебе следовало целиться лучше, Бартоломью! — рявкаю я ему в лицо, и тут же воздух между нами с визгом рассекает еще один выстрел.
Барти дергается подо мной. Он судорожно вдыхает и встречается со мной взглядом. А затем этот псих ухмыляется.
