потому что, видимо, обожаю, когда эта татуированная чертовка вертит мной как хочет.
Господь, помоги мне.
— Мы уже давно вышли за рамки "честной игры", – констатирует она, пронзая меня всевидящим взглядом.
— Как скажешь, – бросаю я и выхватываю текилу из ее рук, делая долгий глоток, пока горячая жидкость не начинает жечь внутренности.
Если уж придется наблюдать, как Стоун раздевается, не имея права прикоснуться к ней, то лучше делать это пьяным – чтобы притупить боль.
— Я начну, – напевает она, явно довольная.
— Ну разумеется, – вздыхаю я, делая еще один долгий глоток.
— Прежде всего, почему ты бросил футбол?
— Ты уже в курсе? Следишь за мной, негодница? – пытаюсь отшутиться, но ласковое прозвище повисает в воздухе под ее серьезным взглядом. Я выдыхаю и выдаю то, что она хочет услышать: — Я бросил его, потому что устал заниматься нелюбимым делом по дурацким причинам. Вопрос закрыт. Раздевайся.
На ее алых губах появляется легкая ухмылочка, когда она начинает снимать бриллиантовые сережки, которые я ей подарил – сначала одну, затем другую. Мое глупое сердце цепляется за тонкую нить надежды, когда я вижу, как аккуратно Стоун укладывает их в рюкзак, будто бережет.
— Тебе придется постараться, – парирует она, игриво приподнимая бровь.
— Если хочешь подробных ответов, покажи мне что-то посерьезнее голых мочек, – огрызаюсь я, снова смачивая губы ее любимым напитком.
Не успеваю сделать очередной глоток, как она выхватывает бутылку, лишая меня возможности залить тоску, и моя надутая губа превращается в полноценную обиженную гримасу.
— Моя очередь, – объявляю я, когда она отхлебывает немного текилы. — Зачем ты здесь, Стоун?
— Чтобы поиграть с тобой, красавчик. Чувствуешь, как раздражает получать только половину ответа? За этот можешь показать пальчики на ногах, так уж и быть. – Она дразняще подмигивает.
— Очаровательно, – ворчу я, но снимаю футболку.
Она разглядывает меня из-под длинных темных ресниц, делая глоток, хотя по правилам игры не должна. Я уже собираюсь спросить, нравится ли ей мой голый торс – судя по легкому румянцу на ее щеках, – но ее следующий вопрос сражает меня наповал.
— Почему твой отец тебя выгнал?
— Ты и об этом знаешь, да?
— Ага. Теперь отвечай.
— Ты и сама знаешь ответ, Стоун. Он выгнал меня, потому что мудак, который хочет прожить свою молодость за мой счет, но у него не вышло. – Я раздражено пожимаю плечами, выдергивая несколько травинок рядом с собой.
Стоун наклоняется и накрывает мою руку своей. От этого простого прикосновения моя грудь расширяется, а в горле пересыхает.
— Мне жаль, что он так с тобой поступил, Финн. Ты заслуживаешь жить так, как хочешь, – тихо говорит она, и мое сердце бешено колотится, требуя признаться, что жизнь, которую я хочу, – это жизнь рядом с ней.
— Как твоя мама? – спрашиваю я вместо того, чтобы выложить перед ней свое истерзанное сердце.
Зеленые глаза Стоун смягчаются при упоминании матери, и я засовываю руки под бедра, чтобы не потянуться к ней.
— Хорошо. В приподнятом настроении – благодаря тебе, – она искренне улыбается, и это первая настоящая улыбка, которую я вижу на ее лице с тех пор, как она пришла.
— Я почти ничего не сделал.
Она тяжело вздыхает, на секунду поднимая глаза к небу, прежде чем снова посмотреть на меня.
— Суть этой игры в том, чтобы говорить друг другу правду. Не лги мне, Финн. Мы оба знаем, что твой друг Линкольн даже не узнал бы о существовании моей матери или о ситуации моего отца, если бы не ты.
— Я бы заплатил за все сам, но отец отрезал мне доступ к счету. Поэтому я обратился к Линку, – признаюсь я, испытывая стыд.
— Мне жаль, – печально отвечает она.
Эти слова ужасно нелепо звучат из ее уст. Не ей их произносить, даже чтобы утешить меня. Это я должен извиняться перед ней миллион раз, хотя ничто не исправит того, что я натворил.
— Пойти против воли своего отца – это смелый поступок, Финн. Я горжусь тобой.
Черт! Она меня убивает.
— Стоун, прошу, больше не говори такого дерьма. Не гордись мной. Я совершил так много поступков, недостойных твоей гордости. Особенно твоей.
— Например, как положительный тест на стероиды? – спрашивает она, и в ее сладком голосе нет ни капли осуждения.
— Я никогда не принимал их. Я не жульничаю, – твердо отвечаю я.
— Знаю.
— Знаешь?
— Да. У тебя может быть куча недостатков, Финн Уокер, но ты не жулик, – говорит она, и в ее зеленых глазах столько нежности, столько безоговорочной веры, что мне хочется стать именно тем человеком, каким она меня видит.
— Стоун... – хриплю я, и моя рука сама находит дорогу к ее щеке.
Она прижимается к моей ладони, закрывает глаза, словно впитывая ее тепло, и все вокруг будто замедляется. Я слышу пение птиц над нами, чувствую, как ее горячая кожа обжигает мою. Мое сердце бешено колотится, угрожая вырваться из груди, но мне все равно. Пусть рвется на части, если нужно. Лишь бы остаться вот так навсегда – с ее щекой в моей руке, с ее теплом под моими пальцами. Больше ничего не имеет значения.
— Стоун...
— Ты не жулик. Но ты лжец, верно, красавчик? – спрашивает она, и в ее словах нет упрека.
— Верно, – признаюсь я устало.
Она сжимает мою руку, отводит ее от щеки и целует открытую ладонь. Сердце бешено стучит, когда она поднимает веки, и ее зеленые глаза, словно драгоценные камни, впиваются в меня, вынуждая душу склониться в покорности.
— Ты когда-нибудь лгал мне?
— Да.
— Потому что хотел?
— Нет, – вырывается у меня, пока ее взгляд, нежный и честный, не дает мне соврать.
На этот раз она целует мое запястье, и мои веки сами собой закрываются, сохраняя в памяти прикосновение ее губ.
— Ты не отправлял те письма в Watkins & Ellis, верно?
Я не могу говорить, только качаю головой.
— Но кто-то очень постарался, чтобы это выглядело именно так.
Я снова молчу. Стоун
