class="p1">— Ни звука, квотербек. Пока я не разрешу, – приказывает она ледяным, стальным тоном, не терпящим возражений.
Я покорно опускаю голову, как нашкодивший ребенок, и повинуюсь. Ясно, что, несмотря на то, что Стоун и пришла навестить меня, она все еще в бешенстве. Единственное, что меня утешает – ее рука, по-прежнему сжатая в моей, время от времени слегка сжимающаяся в ответ, позволяющая мне нежно проводить большим пальцем по ее коже. Я так поглощен этим крошечным участком кожи, к которому она позволяет мне прикасаться, что чуть не врезаюсь в нее, когда та замедляет шаг. Она окидывает местность оценивающим взглядом и коротко кивает, подтверждая, что нашла подходящее место.
— Сойдет, – говорит она, выпуская мою руку, чтобы снять с плеч рюкзак.
Я хмурюсь еще сильнее и засовываю руки в карманы, пытаясь скрыть, какой голой и пустой ощущается моя ладонь без ее. Я остаюсь на месте, когда она приседает на корточки и начинает доставать что-то из рюкзака.
— Стоун?
— Я сказала, заткнись.
Я возвожу глаза к небу, моля о терпении, но мое недоумение только усиливается, когда она расстилает старый плед на холодной траве.
— Сядь, – приказывает она, бросая на меня властный взгляд.
Мне хочется пошутить над ее командным тоном, но вряд ли мои шутки растопят ее суровость. Поэтому я покорно опускаюсь на край пледа, и даже через его ткань и тонкие серые спортивные штаны колючая трава впивается в мою плоть. Знай я, что нам предстоит лесной тет-а-тет, я бы надел джинсы и пощадил свою пятую точку.
Стоун садится по-турецки в нескольких дюймах передо мной, помещая рюкзак между голых бедер. Пока она, склонив голову, роется в нем, я пользуюсь моментом, чтобы просто посмотреть на нее. Сегодня на ней нет ее обычного дерзкого наряда. Если бы не знал ее лучше, можно было бы подумать, что она только что из церкви – что абсурдно, ведь я знаю о Стоун все, и воскресная месса точно не входит в ее расписание.
Но выглядит она потрясающе. Больше чем потрясающе. В простой водолазке без рукавов, черной юбке до колен и сапогах, Стоун по-прежнему остается самой сексуальной девушкой, которую я когда-либо видел.
Говорят, что не ценишь того, что имеешь, пока не потеряешь. Для меня это высказывание никогда не было так верно, как в случае со Стоун.
Забавно, но я всегда знал, что она единственная в своем роде. Где-то в глубине души я чувствовал, что эта южанка – тот самый человек, которого было бы глупо отпустить, несмотря ни на что. Для меня она всегда останется прекрасной как снаружи, так и внутри.
Наверное, я единственный счастливчик, которому довелось узнать все ее грани. Мир видит дерзкую стерву, которая не терпит никакого дерьма, но я обнимал ту ранимую, испуганную девочку, что боялась отдавать свое сердце. Я бы так и продолжал держать ее в своих объятьях, не отпуская, если бы проклятое Общество все не испортило.
Интересно, кто посмеет удостоиться чести обнимать ее в будущем? Вытирать ее слезы? Целовать ее губы? Кем бы он ни был, я возненавижу его всей душой. Возненавижу того, кто завоюет ее сердце, после того как я так бездарно его потерял.
Черные как смоль волосы Стоун рассыпались по ее лицу, пока она копается в рюкзаке. Я уже собираюсь воспользоваться ее рассеянностью и убрать прядь с ее лица, как вдруг она достает маленькую бутылочку текилы и поднимает на меня взгляд.
Как только вижу ее любимый Хосе Куэрво, у меня по спине пробегает холодок. Внутри все кричит, чтобы я вскочил и бежал отсюда без оглядки. Как бы сильно ни скучал по Стоун, я слишком хорошо знаю, что означает эта бутылка.
Как говорится, болтливые рты топят корабли, а в моем нынешнем состоянии я не уверен, что смогу удержаться и не выболтать ей все, что она хочет знать. Не лучшая перспектива, учитывая, что под угрозой окажется не только мое хрупкое сердце, но и ее – если я расскажу правду.
Сейчас она ненавидит меня за то, что я якобы украл ее шанс уехать из Эшвилла. Но если бы она узнала истинную причину ее падения, сомневаюсь, что ненависть была бы единственным, что я получил бы в ответ. Скорее всего, стальные наручники и тюремные решетки стали бы частью моего ближайшего будущего.
— Нет, – говорю я, уже поднимаясь с земли.
Но Стоун не собирается сдаваться. Она хватает меня за запястье, удерживая на месте, и качает головой.
— Да. Ты сядешь и будешь делать все, что я скажу, квотербек. Ты не в том положении, чтобы торговаться.
— Не-а. Не в этот раз. Я не хочу играть в твои игры, – яростно мотаю головой.
— Захочешь. Если хочешь, чтобы я осталась, будешь играть. А если уйдешь – я больше не вернусь. Никогда.
Я хрущу костяшками и упираюсь языком в щеку, понимая, что маленькая стерва взяла меня на слабо. Я действительно хочу, чтобы она осталась, а мысль о том, чтобы никогда ее больше не видеть, разрывает мне сердце.
Эти две недели без нее были настоящим адом. Больше всего сводили с ума мелочи: нельзя было вблизи разглядеть ее прекрасное лицо, вдохнуть ее запах, прикоснуться к ее щеке, услышать ее голос. Она наверняка знает, как убивала меня эта разлука, а теперь хочет поиграть со мной, чтобы помучить еще больше. Не уверен, кто сильнее сжимает мои яйца – Общество или Стоун.
— Правила те же, – начинает она, убедившись, что я никуда не денусь. — Я задаю вопрос, а ты говоришь правду. Если нет – пьешь или раздеваешься.
— Я больше не хочу играть по твоим правилам, Стоун. Я устал от игр.
— Хорошо, тогда предложу альтернативу получше. За каждый честный ответ раздеваться буду только я.
Мой член тут же одобрительно дергается, давая понять, что он определенно "за". Этот идиот даже не видит ловушки – только услышав, что Стоун будет раздеваться, ему стало плевать на последствия.
— Это несправедливо.
— Жизнь несправедлива. А теперь соберись с мыслями, квотербек. У нас не так много времени.
— Я могу просто встать и уйти, – вяло угрожаю я, даже не шевелясь, чтобы подкрепить свои слова действиями.
— Можешь. Но тогда тебе придется жить с мыслью, что ты мог бы снова увидеть "близняшек", но отказался.
— Это грязный прием, и ты это знаешь, – ворчу я, надувшись как трехлетка,
