нет. На приисках народ приезжий, с Большой земли, кто по договорам, а кто приехал на свой страх и риск, нередко с семьей. Немного к северу кочуют со стадами оленей якуты, иногда зимой спускаются с гор юкагиры. Они пригоняют большое количество оленей для перевозки грузов и на мясо.
Вечером появился глиссер — легкий, серебристый, быстрый, но в нем мне предложили только одно место, а Володю с имуществом обещали перебросить с первой же оказией. Я, конечно, отказалась.
По бревнам, перекинутым через протоку, я хожу на ближний песчаный остров. С южной стороны его от тепла застоявшейся в затонах речной воды и от солнечных лучей мерзлота сверху оттаяла довольно глубоко. Заросли ивы высоки и густы и похожи на бамбук в наших субтропиках. С северной стороны остров скован мерзлотой, покрыт мхом и порос лиственницей.
Где-то сильно горит тайга — воздух задымлен и пахнет гарью. Дымка смягчает контуры ближних гор и почти скрывает дальние.
Протока похожа на лесной ручей. Под бревнами журчит вода и отливает золотистой, чешуйчатой рябью. В жаркой тишине — почти тридцать градусов — тонко звенят комары.
Как-то я прошла в глубь острова узкой тропкой по бурелому следом за старым дедом, бывшим лесником, к его крохотной лачужке. Живет он один, занимается охотой, огородом, ловит рыбу, собирает ягоды, имеет пса, который спит на его постели и ест хлеб с маслом из рук. Пес не породист, но храбр и силен — спас деда от медведя, бесстрашно бросившись на громадного зверя, разодрал ему морду, когда старик уже лежал в когтистых лапах. Медведь взревел, выпустил деда, но сильно покалечил пса, и пес долго болел.
— Ценней для меня человека нету, — говорит дед весело. — У меня его все охотники торговали. Ни боже мой, ни за что. Уворовать пытались, так я его застраховал на три тысячи рублей. Пусть его теперь государство охраняет, я все начальство упредил, теперь их дело…
Чтобы не думать о злополучной лодке и собрать кое-какой материал, мы ходим с Володей в маршруты; он делает небольшие закопушки, научился определять льдистость и объемный вес мерзлых пород. Работу свою считает серьезной и важной и выполняет ее старательно и аккуратно.
Володя для меня остается загадкой. Казалось бы, первоначальное смущение давно должно пройти, но он молчалив, не улыбается и на меня по-прежнему не смотрит, а если наши глаза встречаются, он тут же отводит свои.
Лодка пришла на третий день к вечеру.
В ветреную ночь мы перебираемся через Юдому в маленькой, верткой, перегруженной лодочке. Темно, небо чистое, мигают маленькие светлые звезды. Река сильно сносит лодку и кажется бесконечно широкой. Где-то на том берегу в шалаше таежного обходчика мы дождемся четырех утра, когда придут с пастьбы лошади. Нас провожает и ведет лодку маркшейдер Чуриков. Я с сомнением смотрю на его мелкую фигурку и на то, как он гребет веслами, вроде балуется, плещет, едва опуская их в налетающие волны, угадываемые по крупным всплескам. Вода шумно клокочет на уровне борта. Лодку захлестывает, не видно, сколько набралось в нее воды, но чувствуется — много.
Володя сидит на носу, подняв капюшон нашего «железного» брезентового плаща, одного из тех, что остаются стоять на земле, если из-под них осторожно вылезти.
Наконец лодка утыкается в берег, и Чуриков неожиданно громко кричит Володе:
— Эй, парень, чего сидишь, как рыбу ловишь, выскакивай скорей, бери цепь!
Володя быстро, но неуклюже поднимается, прижав к бедрам свои могучие руки, и не двигается. Лодку сносит, сильно наклоняя на один бок. Кажется, она вот-вот перевернется.
— Парень, — с изумлением и яростью вопит Чуриков, и странно, откуда у него взялся такой зычный голос — Я для чего тебе сапоги высокие дал — чтобы ты красовался на носу? Прыгай с цепью да держи лодку крепче, так тебя…
Володя все стоит. Чуриков, отрывисто чертыхаясь, тяжело, не разбирая, шагает по вещам один раз, другой, спрыгивает за борт, видимо, попадает в глубокое место, опять ругается, дергает цепь и с неожиданной силой тащит лодку на берег. Прыгает и Володя. Подтянув лодку между двумя валунами и закрепив где-то конец, Чуриков помогает мне сойти на берег.
Черный силуэт большой лодки, на которой мы завтра тронемся в путь, виден как огромный, занявший полнеба корабль. Шалаш обходчика в двух шагах. Перед шалашом догорает небольшой костер, сбоку черный котелок, по крупным красным углям попархивают синие мотыльки. В шалаше тихо, обходчик Михалыч, неторопливый, немолодой бородач, ждет нас.
— Залезайте, здесь просторно, и уха готова, — кричит он из шалаша.
Мы влезаем. Михалыч смотрит дружелюбно из-под светлых лохматых бровей и отодвигается в глубь шалаша.
— Вот только хлеба нет, не успел переправиться в магазин, — добавляет он.
Мы втаскиваем сумку с хлебом, Михалыч наливает всем в миски ухи, и, поужинав, мы тут же засыпаем, откинувшись на какие-то мягкие вещи.
В ЛОДКЕ ЗА КОНЯМИ
Утром на лодке хозяйничает лоцман, крупный рыжий мужик в «приискательских» штанах, подпоясанный красным шарфом, — Петро. Лоцман непрерывно и без всякой причины ожесточенно ругается.
— Петро, потише, — говорит Чуриков, — женщина едет.
— Один черт… Мне все одно… Да не тяни ты… кончай скорей… а то проканителимся… придется разгружать у переката… к полдню там мельчает… Садись быстрей…
Небольшой ветер гонит по Юдоме навстречу нам легкие, мелкие волны. Примерно в середине лодки укреплен высокий шест, с вершины которого тянется тонкий металлический трос. Он соединяется с тросом, идущим от носа лодки, и уходит к коням. Сзади на деревянной подставке укреплено огромное кормовое весло, которым орудует стоя лоцман Петро.
Недалеко позади идет другая такая же лодка за конями, но ее бывает видно только на изгибах реки.
Петро все время кричит. Он клянет ездовых, хотя они его не слышат, с ненавистью ругает весло, потому что оно идет круто, проклинает лошадей и реку, нас, мешки с мукой и бензин, что лежит в бочках на дне лодки.
Природа вокруг величественна и молчалива: горы, нависающие над рекой, скалистые обрывы, деревья, сине-белое окружье воды-неба.
Медленно уходят назад берега, среди зеленых стен открываются массивные обнажения глинистых сланцев, собранных в крутые, резко выраженные антиклинальные складки, или высокие, отвесно вздымающиеся над рекой песчаники — округлые, розоватого цвета. Обрывы отражаются в воде, разбиваясь на множество пестрых кусков и осколков. Осколки вертятся, дрожат, дробятся еще больше и стираются волнами, чтобы тут же возникнуть снова.
В распадках теснятся лиственницы и заполняют их доверху. Высота гор над рекой до четырехсот метров.
Пара белых коней с черными фигурами ездовых где-то впереди, у противоположного берега, кажется крошечной, но прекрасно
