оттеняется на зелено-голубом фоне. Кое-где из воды поднимаются громадные глыбы белоснежного кварца. Перед ними яркой белой оторочкой бурлит встречная волна. Местами долина сужается, становится сумрачнее и холоднее, и кажется, что громче рокочет река.
Обилие проток вынуждает довольно часто переправлять лошадей с одного берега на другой. В таких случаях мы ждем вторую лодку, обе они соединяются канатами, и лошадей ставят так, чтобы задние ноги у них были в одной лодке, а передние — в другой. На все это уходит много времени.
Днем в лодке невыносимо жарко. Небо затянуто дымом. Володя, несмотря на духоту, в брезентовом плаще невозмутимо возвышается на самом верху нашего груза. От него ни звука.
Удивительно все-таки это путешествие на лодке за конями. Кони все время идут где-то на другой стороне реки, далеко впереди, и они то еле видны, то совсем теряются в солнечной дымке и водяной пыли, то четко появляются на фоне черных скал. Кажется, что лодка упрямо движется вперед и вперед сама, подталкиваемая неведомой силой, противоборствуя встречной пенистой волне.
Ширина реки здесь метров двести. Тросы незаметны под водой, и лишь временами они неожиданно выскакивают и взлетают вверх по всей ширине реки, и тогда на мгновение в воздухе повисает, множась и вздрагивая, ослепительная, сверкающая нить.
Лошади идут то по колена в воде, а то даже по брюхо и выше, с трудом преодолевая быстрое и напористое течение, и тогда издали видны белые пенистые бурунчики перед их грудью. Иногда же они бредут вдоль самого берега.
Сейчас август, и воды в реке достаточно. Но в ней, как и в других горных реках здесь, при отсутствии весной дождей нередко вода появляется только в июне, а до этого течет в гальке и песке русла.
В городе у нас очень мало времени для раздумий. Свое так называемое свободное время мы часто заполняем не чем-то заранее намеченным, а тем, что подвернулось под руку: поворот ручки телевизора — и за ним случайный фильм; случайный звонок по телефону — и приход знакомого, оказавшегося рядом. Случайно взятая с полки книга. Все это мало добавляет мыслям и сердцу. И если даже сознаем, что это плохо, что так нельзя (ничего ведь не сделаешь, ничего не успеешь), смиряемся, все кажется неизбежным. Намеренного, продуманного и нацеленного, наверняка нужного и интересного нашей душе, того, которым она и должна-то питаться постоянно, чтобы существовать, мы имеем, вернее, берем себе ничтожно мало. И лишаем себя всего этого, подавляя в себе что-то очень важное, оставаясь в ненужной, иногда самими же осмеянной неудовлетворенности.
Плывя в лодке, я наконец могу спокойно отдаться своим мыслям. Вокруг река, ветер, облака, горы.
Ночуем, приткнувшись к черному берегу. Ночи в лодке тихи и строги. Мелкие звезды то светят, то гаснут от набегающих облаков. Смотрю на реку. На воду и огонь человеку никогда не надоест смотреть.
Сколько времени продержится в нашем космическом, телевизионном, нейлоновом мире это прекрасное несоответствие — древние изобретения ума человеческого — лодка, шалаш, костер?.. Может быть, они останутся навсегда, как остаются слова?
Я представляю, как в полнолуние река перемывает здесь на своих лотках лунные блики. Пока луна не уйдет с нее за надвинутые с двух сторон горы, сколько намоет она лунного песка, и сколько соберется на дне ее и останется там навсегда лунных слитков, и сколько народится самородков…
Непрерывно поет вода под носом лодки, повышая и понижая голос. Звуки переходят от чего-то очень четкого, что вот-вот прорвется человеческой речью, до неясного, далекого бормотания.
На берегу белое пятно — лошади с торбами на мордах. Травы по берегам нет, и мы везем для них овес. Гаснут угли костра. С верховьев тянет свежий ветер, он унес запах гари и развеял дым.
…У поселка нас приветливо встречает толпа. Приход лодок с грузом — событие. Прыгают собаки, старухи сидят на высоких пеньках и перевернутых замшелых лодках. Страшная жара и сухость подавляют. Небо плотное и желтое от дальних пожаров, и в небе только один белый кружок — солнце.
Дорога в пыли — густой, пышной, глубокой от лёссовидных суглинков, которые обычны в мерзлой зоне из-за частых замерзаний и оттаиваний рыхлых грунтов.
Я оставляю Володю на берегу и иду в поселок.
Я в рабочем комбинезоне и серой фетровой шляпе. Когда-то Владимир Афанасьевич Обручев давал нам много полезных советов о работе в экспедиции. Наверное, нерушимо следовали мы только одному из них — носить в экспедициях удобные широкополые фетровые шляпы.
Навстречу группами и поодиночке бредут парни — старатели, закончившие смену.
— Откуда взялась, мадамочка?
— Ах, извините, шляпа…
— Не дури, парень, не видишь, что ли?
— И совсем одна, милочка…
Так я добираюсь до Управления прииска, представляюсь, показываю документы.
Встреча гостеприимная, доброжелательная, и вот я уже с кучером на двуколке еду по улочкам поселка, протянувшегося вдоль реки. И улочки в жаркой пыли, и сам поселок, окруженный горами, напоминают детство и Северный Кавказ.
Через маревые кочки подъезжаем напрямик к берегу, забираем Володю и вещи и направляемся к гостинице. На этот раз гостиница — маленький, будто незаконченный домик-сруб, без тамбура и крыльца. Шагать нужно с улицы прямо на высокий порог. Гостиница стоит среди ям и бугров перерытой земли: когда-то тут искали золото — по буграм вьются тропинки. Мы почти на главной «магистрали».
Теперь я прежде всего хочу попасть в одну заветную страну, где мне нужно найти очень многое. В страну, созданную человеком.
Получаю разрешение и вступаю в нее.
СТРАНА, СОЗДАННАЯ ЧЕЛОВЕКОМ
Эта скучная с виду и пыльная, для непосвященных неказистая, но великолепная и удивительная страна, созданная человеком, — обширная страна архива — старых документов, актов, записок, летописей ежедневного мужества.
Бродить по этой стране утомительно, трудно, но и необычайно интересно. Главное — это плодотворное занятие. Особенно бывает увлекательно, когда уже не бродишь, а рыскаешь в дебрях фактов и событий и чувствуешь, как в голове слагаются, а затем и четко вырисовываются уже твои собственные мысли, возникающие на основе этих фактов.
Ход поисков превращается тогда в бег и прыжки ищейки, идущей по следу, и каждый такой прыжок дает подкрепление мысли, потому что первые искорки идей разгораются уже потом, потом, а пока они только ловятся на лету. И если даже в этом беге по следу тебя вдруг настигает разочарование, почти тут же ощущаешь, что это тоже неплохо, потому что все воспринимается как результат поиска и все идет в одну копилку — обогащения мысли о главном.
А так как где-то подспудно кроме первой, основной всегда наготове лежит и другая дума, другая
