сфинкса.
Автор».
Профессор Прохоров, один из руководителей Зейской переселенческой экспедиции, был тем человеком, который помог Михаилу Ивановичу перебраться после Тобольской ссылки в Амурскую область, где началась его научная деятельность по изучению вечной мерзлоты.
Только человек большой духовной и умственной энергии, сильной воли, великой доброты и страстного доброжелательства к людям, каким был Сумгин, мог начать свое великое дело, воспитать учеников и передать им по наследству свою любовь и желание изучать «русского сфинкса».
Глубоко образованный, с великолепной памятью, умный, добрый и благородный, он очень любил людей. Он был самым молодым по горячности отношения к делу, отстаиванию своих воззрений, по ярости борьбы с противником, по восторженной радости, с какой встречал каждое новое явление и новый факт, льющий иной свет на уже известное. По той всепоглощающей увлеченности и безмерному, постоянному любопытству ко всему, связанному с мерзлотой. С мерзлотой, которая взяла всю его жизнь и которую он называл поразительным явлением. «Вы знаете? — Палец вверх, будто прислушивается к чему-то. — Это ведь уди-витель-нейший феномен!»
Отстаивая свое мнение или какое-то дело, которое он считал правым, нужным, полезным, Михаил Иванович отдавал себя его защите со всей энергией, так, будто это дело было тем единственным, которое волновало его всю жизнь и которое он призван выполнить.
Он видел большое будущее своей науки и ее громадное государственное значение. Ради этой науки он отказался от всего личного, чисто человеческого, без которого человеку всегда трудно. У него не было жизни после работы. Его жизнью была его работа. Очень цельный, очень искренний, он отлично понимал, что делает и что создает и ради чего от всего отказывается.
Когда-то он был очень красив. Со старых фотографий смотрит тонкое, одухотворенное, очень интеллигентное лицо и вдумчивые большие глаза этого сына мордовского крестьянина. Он и остался красивым — и душой, и сердцем, и отношением к людям, к науке, поведением в жизни.
Михаил Иванович был невысок ростом, немного сутул, вернее, не сутул, но производил такое впечатление оттого, что ходил как-то чуть-чуть наклонившись вперед. Добрые глаза, добрый голос. Необычайно прост в обращении со всеми, очень доброжелателен. Скромно одет: какой-то невзрачный пиджачок, косоворотка, часто брюки вправлены в сапоги.
Но Михаил Иванович был удивительно нестандартен, и эта нестандартность бросалась в глаза сразу. Он был нестандартен во всем — в разговоре, очень своеобразном, в оригинальности мыслей, в остроумных, метких сравнениях.
Говорил он с жаром, с необыкновенной увлеченностью, очень образно. Голос его временами по-мальчишески звонко срывался. Любил народные поговорки, пословицы. Мысли, которые люди обычно высказывают примелькавшимися, стертыми фразами, в языке Михаила Ивановича как-то обновлялись и приобретали свежее звучание и смысл. Покоряла его эрудиция и научная содержательность разговора.
Когда он молчал, была в его лице странная, не подходящая к его неуемной, горячей натуре тишина, какое-то непомерное спокойствие. Но все это мгновенно исчезало с первым его словом.
Говорил он всегда охотно, искренне, радовался интересу собеседника. Держал себя со всеми как с равными, с удовольствием помогал всем своими знаниями, но пользовался всяким случаем и учился у других, в том числе и у молодых.
Образ Михаила Ивановича сложился в моем представлении с первой встречи, таким же он в моей памяти и остался.
Помню Михаила Ивановича на совещаниях и конференциях, порой очень бурных, в его спорах с идейными противниками. Естественно, он был организатором и душой всех этих совещаний и считал их истинным праздником мерзлотоведов.
Были очень уютные, «камерные» заседания — еще в Комитете по вечной мерзлоте, а потом в институте, по четвергам, с научными докладами. Их делали иногда приехавшие из дальних мест, из страны мерзлоты. В перерывах немолодая, милая и спокойная женщина, уборщица Анна Константиновна, разносила на подносе чай и сдобные сухари или какое-то полудомашнее печенье (деньги на чай и сухари давал, оказывается, Михаил Иванович).
Он очень радовался статьям, книгам и диссертациям сотрудников и всех занимающихся мерзлотой, активно помогал этому, поддерживал дух исследования в каждом, оценивал любой, даже совсем небольшой, успех. Но всегда говорил, что главное в научной работе не степени и звания, а существо дела, горение и стремление к познанию. Ученый обязательно должен сомневаться! Обязательно! Человек может быть ученым, если он способен сомневаться.
Деятельность Михаила Ивановича была неустанной и многообразной. Он писал научные книги и статьи, популярные издания и брошюры, читал лекции в высших учебных заведениях Москвы и Ленинграда, делал доклады везде, куда бы ни приезжал, консультировал у себя и в различных учреждениях по всем вопросам строительства. «Ни дня без строчки нового текста!» — эта поговорка трудолюбивых древних была и его девизом.
Во многих учреждениях к тому времени возникали отделы и группы, занимающиеся мерзлотой в прикладных целях. Михаил Иванович принимал во всем этом самое близкое участие, координировал научные исследования, руководил разработкой программ и созданием методических руководств. Организовывал экспедиции в Якутию, Забайкалье, на Кольский полуостров, на Европейский Север и участвовал в них сам. Под его руководством начали выходить «Труды Института мерзлотоведения».
Это было научным подвижничеством.
Михаил Иванович был очень нетребователен в быту и жил постоянно в близкой ему семье академика Прасолова, в скромной комнате с простой железной кроватью, столиком и полкой с книгами. Вся его жизнь ученого проходила в стенах созданного им учреждения.
При всем своем «парении духа» и высоком настрое жизни аскета Михаил Иванович был очень «земным». Он вникал во все, до мелочей. Все нужды сотрудников были его тревогами и заботами.
Душевная простота Михаила Ивановича и его скромность были необычайны. Помню, Михаил Иванович был тогда уже доктором наук и заместителем директора института (директором был В. А. Обручев). Я как-то пригласила его прочесть лекцию о вечной мерзлоте сотрудникам одного из отделов Главсевморпути, где тогда работала. За полчаса до назначенного времени я попросила своего товарища спуститься вниз, встретить Михаила Ивановича и проводить его к нам на четвертый этаж. Товарищ пошел, но тут же вернулся и сказал:
— Послушай, а что это за человек сидит здесь на лестничной площадке, ну там, где свалены сломанные стулья? С бородкой, пожилой такой, и пишет что-то. Он уже давно там, я его видел.
Михаил Иванович действительно сидел на одном из сломанных и перевернутых вверх ногами стульев, низко склонившись над тетрадкой, и что-то писал. Мне стало неловко, я спросила, почему же он не зашел в комнату, ведь мы его ждем. Он ответил: «Я пришел немного рановато и не хотел мешать товарищам, а мне завтра выступать на одном совещании, так вот я пока подготовил тут немножко это выступление».
В первые дни войны Михаил Иванович
