и огибаем скошенный осенний луг. Вечереет, и резко пахнет сеном. Вдали видны округлые копны.
Мы торопимся. Скоро стемнеет, а ночлега еще не видно. Тропа хорошая, и лошади идут уверенно. Сворачиваем слегка влево. Володя почему-то выходит из общего строя и двигается чуть вправо. Я его не спрашиваю. Но Володя все заворачивает вправо по стерне, будто вообще решил ехать своей дорогой. Похоже, он даже поторапливает свою лошадь, потому что она прибавляет шаг, энергично трясет головой и трусит вперед все увереннее.
— Куда вы? — кричу я ему, видя, как он явно и твердо от нас удаляется. Что-то не то с ним.
Володя ничего не отвечает, даже голову не поворачивает. Что за чудеса?
— Володя, что с вами, куда вы? — кричу я снова. Лошадь его уже бежит, как-то подскакивая.
— Иван, Иван…
Проводник оборачивается. Он смотрит вслед Володе, прищуривается и с досадой хлопает себя по колену.
— Ась, дьявол, — ругается он и поворачивает свою лошадь. — Не он же едет, она его везет, куда ей надо! — Он страшно рассердился. — К копне она идет! Вот что. А он ничего не может с ней сделать. Она знает, куда ей надо.
В самом деле, лошадь самой кратчайшей дорогой стремительно, пока ее не остановили, приближается к копне, а Володя сидит на ней как куль с картошкой. Лошадка решила вознаградить себя хоть немного за трудного седока.
До копны она все же добралась. Оторвать лошадь от сена Володя тоже не смог. Иван подъехал к копне, и я видела издали, как он сердито схватил лошадь под уздцы и, взяв в руки повод, повернул ее за собой. Володя сидел, будто бы ничего и не произошло.
ПЕРЕВАЛЫ
Перевал в пути — проверка сил. Очень заманчиво сравнить горный перевал с жизненным, что обычно и делают. Но если бы к жизненному перевалу можно было так же подготовиться, как к горному! Еще есть перевалы — внутри себя. Преодоление себя.
Кроме геологов и всех людей «бродячих профессий» есть еще люди, будто созданные для перевалов, которые и жизни своей без них не мыслят, — это альпинисты. Радость преодоления, радость победы, радость очень близкого, нередко на грани смерти, товарищества.
Я каждый раз ловлю себя на том, что облегченно вздыхаю и радуюсь, когда перевалы позади.
Сегодня нас на одном из перевалов захватила ночь. Высота над уровнем моря — более тысячи метров, над долинами — раза в три меньше. Собственно, мы уже видели, что нам засветло этот перевал не одолеть. А спускаться отсюда в темноте рискованно. Проводник вспомнил: наверху из-под россыпи песчаников где-то поблизости должен выходить маленький ключик, значит, будет чем напоить лошадей и чем наполнить чайник. К тому же здесь из-за континентальности климата перевалы почти всегда теплее долин. Идя гривами по вечерам, всегда чувствуешь, как снизу тянет холодом.
Несколько южнее, в Забайкалье, такое «отепление» перевалов и водораздельных пространств выражается в том, что талики там находятся преимущественно на водоразделах, а днища долин — в мерзлоте. Здесь же в мерзлоте и перевалы.
Проводник привязал лошадей. «Уйдут и не поймаешь», — сказал он. Насыпал им в торбы остатки овса. Решили завтра, как спустимся, сразу остановиться и покормить их как следует.
О перевалах мы заговорили как-то с Шуговым, когда он собрался уезжать. Шугов, как и я, любил перевалы. Проводить его к нам в избушку-гостиницу пришел его знакомый из Якутска, случайно им здесь встреченный инженер Тихвин. Тихвину надо было, кроме того, починить свою брезентовую куртку. Мы дали ему суровых ниток, и он стал ее чинить.
Тихвин казался человеком очень городским. Было впечатление, что здесь его все раздражало.
Говорили о перевалах, о здешнем транспорте и о том, что перевалы очень высоки и круты, завалены деревьями, заболочены и передвижение по ним мучительно для лошадей. Тропы бывают хорошо протоптанные и поэтому заметные, а бывают едва видные на каменистых склонах среди лишайников.
Шугов сказал со вздохом, глядя в окно на «площадь» будущего поселка, покрытую вывороченными пнями лиственниц:
— Тропа в тайге — это прекрасно. Это путь, проложенный для тебя кем-то, путь свободный, чтобы ты шел беспрепятственно, куда тебе нужно, путь неизмеренный, может быть, бесконечный. След, оставленный человеком для человека, для людей. И для тебя тоже.
— Что за фантазия, — сказал, передернув плечами, Тихвин и поднял голову от куртки. — Все сентиментальности. Никто для тебя ничего не прокладывал. Шли потому, что им нужно было идти, а потом им было наплевать, пройдешь ты когда-нибудь или нет.
Шугов замолчал, и я, чтобы поддержать его настроение, вспомнила, как различны бывают тропы в тайге, как не похожи они друг на друга и как каждая по-своему запоминается. Тропы в мягких, сухих грунтах пойм — одни, другие — во мху таежных чащоб, третьи — по корневищам полусгоревших деревьев на опушках, и каждая из них — со своими ветрами. И как одни и те же тропы различны в разные часы дня и вечера! И еще есть тропы невидимые сейчас — зимние, нартовые, они идут по рекам и тают весной под солнцем. Такие тропы живут только в памяти и, может быть, поэтому не забываются…
Мы поставили палатку на перевале. Проводник предпочел лечь на лошадиных потниках снаружи, и это было, конечно, лучше.
Разложили костер. Костер на перевале — это удивительно. Долины гасли в темноте. Будто наш костер — это посадочный огонь и мы сигналили тем, кто должен вернуться и спуститься сюда после короткой прогулки по Вселенной, а для нас — после тысячи лет их отсутствия.
Казалось, Земли не было вовсе, была плотная черная сфера вся в звездах. И где-то внизу эта сфера, может быть, смыкалась, а может, и нет, а мы были в середине нее и скорее принадлежали этому звездному миру, чем тому, что было внизу.
Для чего, как не для размышлений, созданы вот такие ночи на перевалах, над берегами незнакомых рек, в палатке на ветках кедрового стланика, и хорошо, если с собеседником, которого пошлет случай! На этот раз собеседника у меня не было. Очень много потеряли те люди, которые никогда не были на перевалах. И на вершинах тоже. Почти всегда на перевалах дуют ветры. Теплые или холодные, слабые или бешено-стремительные, те, что сбивают с ног, и лошади тогда идут как-то боком.
Есть длинные перевалы-водоразделы, бесконечные водораздельные пространства, хребтины-гривы, «верхи». Мы ходили по ним здесь часто и подолгу. Идешь по гриве и поворачиваешь вслед за ее поворотами. И до горизонта вокруг стихия камня и неба.
Ничего не видно сейчас в темноте. Но я знаю: где-то внизу, в долинах, мутно
