мерцая, лежат притихшие наледи. Вечно живые, выходят там из недр земли глубинные источники.
А вокруг меня, под холодными осыпями песчаников, возникают из росы таинственные родники. Туман льнет к серым глыбам, и в их глубине уже слышится тихий, очень робкий голос первых, только что зародившихся капель воды… И кажется, что низкая жесткая трава шуршит от их тяжести. А вот уже где-то ниже по склону, постепенно набирая силу, все громче начинают журчать ломкие струи ночного горного ручья.
Ночь заполняет все. И нас тоже. Ветра нет, все замерло до граней земли и неба.
На перевалах хорошо встречать рассветы. Кто-то из писателей спрашивал своих читателей, сколько раз в жизни они видели восходы солнца, и говорил, что они много теряют, не видя рассветов. На мою долю их выпало немало. Были московские рассветы, в студенческие годы, за чертежной доской, — нужен был заработок; в горах Кавказа — в альпинистских лагерях. А после института все рассветы от Ленинграда до Тихого океана и Чукотки и от Мурманска до Батума были моими — в Арктике, в якутской тайге, в Крыму. Теперь вот здесь — рассветы и перевалы.
Незабываемы травянистые перевалы предгорий Алтая, где только колыхание травы показывает путь всадника, каменистые перевальные кручи Чукотских гор, которые ночами «стригут» длинные голубые лучи северного сияния.
Совершенно необыкновенны на рассвете перевалы Кавказа, когда на одной их стороне еще ночь и в черном небе еще висит блестящая луна, а на другой, где-то за Эльбрусом, уже восходит солнце. И сам Эльбрус, и все снежные вершины на сто километров вокруг стоят как бледно-розовые призраки, парящие под светлым небом, будто появляющиеся из клубов сизо-розовых туманов и облаков под ними.
Вот и сегодня я увижу еще один рассвет на перевале.
Почему человека влечет простор и широта горизонта? Может быть, свобода, необжитость и новизна каждого шага, каждого куста и камня? Все, что видишь, — все эти реки и долины, броды и перевалы, ночи и рассветы — все проходит через тебя, как поток крови, и рождает мужество и жизненные силы. Может, это?
НЕИЗВЕСТНЫЙ
Опять болота. Впереди за вьючными лошадьми мелькает рыжая шапка проводника. Дым от его закрутки, цепляясь за ветки, добирается и сюда. Подвижный молодой парень, рыжий, как и его шапка, худощавый, из местных охотников.
Идем по долине, где особенно ярки проявления вечной мерзлоты. Опять трещины, на дне которых свободно может лечь человек; опять бугры, поросшие травой, голубикой и мелкими кустиками шиповника. Кое-где кустики расщеплены разрывными трещинами пучения.
Неожиданно начались травянистые сухие поймы с высокими, чуть не в метр высоты, жесткими травами, выжженными солнцем. После трав вошли в сухие маревые «заповедники». Кочки — высокие, тонкие, лошади по грудь — качаются от неустойчивости. На каждой — пышный султан жухлой осоки, веером разваливающейся в стороны, как листья пальмы. Если кочку разрезать, будет видно, как кверху поднимается пучением слой серого иловатого суглинка. Нижняя часть кочки в мерзлоте.
Лошади опускают морды в эти жесткие волны и даже что-то схватывают там зубами. Невидимая тропа крутит между кочками по сухому, будто утрамбованному дну. Я задеваю кочки стременами и поджимаю ноги, чтобы не тормозить хода лошади. Хорошо, что в жару все высохло. Болотистые мари тягостны необыкновенно.
Над зарослями ивы мелькает темно-голубой силуэт хребта Сетте-Дабан (мы уже на правой стороне Аллах-Юня). Хребет вздымается почти до двух тысяч метров и сложен известняками силура и девона, то есть отложениями того же палеозоя, что и покинутые нами на том берегу песчаники и глинистые сланцы (на северном пути маршрута мы снова с ним встретимся).
Целый день шли в полосе свежих стремительных ветров, дующих с западных вершин этих хребтов.
Наконец оставили долину, свернули на приток и долго блуждали там в тайге в поисках нужной нам тропы, переходили вброд мелкие ручейки, карабкались на откосы, шлепали по мелким болотцам и часто оказывалось, что все это зря, что тропы никуда не ведут или ведут к какому-нибудь разваленному стогу сена, забытому с прошлого года заготовителями, к полуразрушенной избушке, одной из тех, в которых мы всегда ночуем, или к старому, заброшенному ключу, где еще валяются потрескавшиеся лотки и есть следы уединенного жилья человека, искавшего здесь свое счастье.
Перебираясь через поваленные лиственницы, пытаюсь с лошади достать рукой до верхушек их обгоревших, растопыренных в разные стороны корневищ высотой не менее двух с половиной метров.
Несмотря на усталость, я понимаю, что и блуждать здесь, искать и находить — все это значит познавать этот край. И радоваться всему — и этой речке, щедро усыпанной желто-красными пятачками неразменного золота осени, и красноталу в холодном тумане где-то в стороне над обрывом, и глубокой и влажной зелени мха, в котором я тону по колени, спешиваясь временами и переходя от дерева к дереву со своим описанием маршрута.
Там, где несколько троп пересекалось и казалось, будто они завязаны в сложный узел, проводник слез с лошади и, избегая глубоких колдобин с водой, пробрался ко мне. Похлопав коня по усталой морде — конь, не привыкший к ласке, дернулся, — он сказал виноватым голосом:
— Ну, вот, теперь не собьемся. Все в порядке. Корягу приметную увидел. Если теперь пойти направо, — он показал, — то через полчаса хода будет избушка, для ночлега подходящая. Я в ней ночевал. А налево тропа к моему дружку, охотнику здешнему, я-то сам ведь не местный, вот и путался. У меня к дружку дело большое. Коли не возражаете заночевать вдвоем со своим Владимиром в той избушке, я на ночь к другу подамся. Ну, а вьючных лошадей с собой возьму, чтобы вам не возиться. А утром пораньше приду. Как?
Я кивнула. Володя теперь двигался впереди меня, и все время перед глазами качалась его спина. Плечи как у Ильи Муромца, рост такой, что лошадь жалко. А если потребуется защита — никакой, я уверена. Счастье, что все трудности таежного пути уже кончаются.
До избушки дошли меньше чем за полчаса. Ее еще можно было хорошо рассмотреть в сумраке — небольшую, крепкую и — не по-таежному — с двумя застекленными окошками. В одном из них загадочно тонул свет уже погасшего за деревьями заката.
Мы спрыгнули с лошадей, привязали их у столба, и Володя стал снимать спальные мешки и седла.
Я подошла к порогу избушки — даже порожек был не в пример другим нашим временным пристанищам, стоявшим как на курьих ножках, — как вдруг что-то меня остановило у двери. Какая-то беспредметная тревога. Володя, не оборачиваясь, развьючивал лошадей. Показалось, в избушке кто-то есть. Тронула дверь — не заперта. А если
