и книжного миров укрепляли свои позиции на печатном рынке, который становился все более перспективным и конкурентным. В любом случае нельзя недооценивать тот заряд негативного символизма, каким для Вены, а вслед за австрийской столицей и для всей Западной Европы, обладали эти загадочные юго-восточные территории. «Границы – явление неоднозначное, какими бы четкими они ни выглядели на карте. Для путешественника, который их пересекает, пограничная линия оказывается размытой, и различия между соседними странами обретают множество плавно перетекающих друг в друга оттенков, геологических, политических, экономических и культурных. Государственные власти часто пытались отгородиться от соседей, но в местах пересечения границы путешественники все равно оказываются в переходных зонах»*. Человек выходит из одного мира и попадает в другой, а между этими двумя пространствами – «нечто подобное лимбу»16.
Неудивительно, что в таких местах происходили странные события, связанные с этническими группами, которые западные европейцы – эти новые хозяева в чужих домах – со свойственным им снобизмом считали менее развитыми и даже дикими. А возможно, думая об этих территориях, те же жители Вены представляли себе темный тысячелетний уклад восточного мира с его оккультными и угрожающими силами природы17. Эти народы, обитающие на границах империи, воспринимались как некая промежуточная ступень между австрийцами – шире – западными европейцами – и турками. Между цивилизацией и варварством. Между религией спасения – римским католицизмом – и религией погибели – исламом. И меж теми двумя мирами звенело колоколами, сияло иконами архаичное пестрое православие18.
В общем-то австрийцы ничего нового не придумали. За столетие до событий в Медведже брат Керубино да Валлебона, супрефект миссий в Албании, уже докладывал в Конгрегацию пропаганды веры о странных обычаях, которые, по его мнению, местные заимствовали у турок:
Не единожды… они повторяли, что мертвые едят живых, и… тогда они выкапывали мертвецов из могил – по десять за раз – вонзали в них мечи, отрезали им головы и клали эти головы им между ног, вырывали и сжигали их сердца… Именно это и случилось в четырех местах в нынешнем году – без всякого страха пред Богом, без порицания. И такой величайшей жестокости они научились у турок19.
Так писал Керубино из Албании, ужасаясь, что ему еще долго придется иметь дело с турками. Но даже и более северные территории, послужившие местом действия драмы «Возвращение Арнольда Паоле», хотя и были теперь завоеваны Габсбургской монархией и являлись отныне ее частью, все еще воспринимались как земли, находящиеся под влиянием «османского демона». Край бездны. Или даже сам ад. Поэтому австрийцы и опасались, что именно из этих приграничных территорий и появится враг: затаится сначала в том неведомом пространстве «среди миров», а затем, окрепнув, пойдет в атаку. Осадит Вену. И обессиленный город окончательно перейдет в руки османов. Или к проклятым вампирам – порождению того хаоса, что воцарился среди нехристей и извратил отношения между жизнью и смертью. Ведь, по слухам, да еще подтвержденным газетными статьями, эти жуткие покойники во плоти ели, пили и даже предавались телесным наслаждениям, которые могли длиться десятки лет20. И потому испуганные крики пред лицом восставших из могил не сильно отличались бы от крика «Спасайтесь! Турки идут!».
На границах усилили патрулирование. Военные вглядывались в горизонт, представляя, как в далекой «Татарской пустыне» (где бы она ни была) враги – живые или мертвые – «затаились в кустах, в расщелинах скал, неподвижные и немые, стиснули зубы и ждут темноты, чтобы напасть»21. Сомнений не было: рано или поздно они это сделают. Но придут на земли австрийцев не яростные войска – нет, то нагрянет ветер, несущий эпидемию, какую-то страшную болезнь, которая есть только там – в том темном пограничье22. И зло не заставило себя ждать. Оно проявилось в Медведже. Впрочем, события там, казалось, не были связаны с демонологией: в конце концов, все случившееся засвидетельствовали и следователи, и хирурги – серьезные люди с чинами и звездами на погонах.
От вопроса было уже не скрыться: правда ли, что в участившихся случаях возвращения с того света виновата османская цивилизация? Ведь даже Монтегю Саммерс, похоже, не нашел следов вампиров за Дарданеллами, а он еще в начале XX века – пусть и с серьезными ограничениями в своем исследовательском подходе, но все же и с небывалой эрудицией – предложил наиболее полный обзор вампирических верований в Европе23.
В арабском мире, то есть в мусульманском культурном пространстве, отдаленным прообразом вампиров служили гули – существа, принадлежащие к бесконечным рядам джиннов*, которых в европейском сознании несколько поспешно причисляют к злодейским гоблинам или подобным им фантастическим созданиям. Как бы то ни было, речь здесь идет о персонажах, находящихся между двумя измерениями – человеческим и природно-демоническим. Между материальным и духовным. Гули – существа неопределенной природы, обладают переменчивой внешностью и – что особенно интересно в нашем контексте – питаются падалью24. Этого персонажа, хотя и обретшего литературные черты, можно встретить, например, на страницах «Тысячи и одной ночи», когда Сиди-Нуман рассказывает о своем печальном браке с Аминой. А ведь несчастный супруг всего-то и хотел, чтобы его избранница была любящей и нежной женой. Но таинственная барышня оказалась очень странной и… почти совсем ничего не ела. Главный герой вспоминает:
Когда потом было внесено следующее блюдо из пирогов, она вяло отщипнула кусочек пирога и положила в рот одну или две крохи. Ей-право, съеденное ею не наполнило бы даже желудок воробья. <…> Но когда мы в очередной раз сели за стол, моя жена снова ела так же, как и прежде, упорствуя в своем безрассудном упрямстве. Поэтому я был в глубине души очень обеспокоен и удивлялся, как она может жить без пищи*.
Поначалу Сиди-Нуман решил, что молодая супруга ведет себя так из‑за изысканных манер, в которых ее воспитали. Или хочет показать скромность и бережливость. Он уговаривал ее поесть, но так и не добился успеха, понадеявшись, что со временем девушка привыкнет к традициям своего нового дома. Однако, кроме странного поведения за столом, барышня еще и куда-то уходила по ночам. Однажды уставший от такой жизни Сиди-Нуман притворился спящим, дождался, когда супруга выйдет из дома, и последовал за ней. На кладбище. Что же он там увидел?
Амина любезничала там с каким-то вурдалаком! Но ты же знаешь, господин мой, что вурдалаки принадлежат к роду злых существ – это нечистые джинны, живущие в развалинах и пугающие одиноких путешественников на дорогах. Иногда они даже хватают их, чтобы подкрепиться человеческим мясом. А если не найдут путника, которого могли бы сожрать в дневное время, отправляются ночью на кладбище, вырывают из могил останки умерших и пожирают их. Каково же было мое удивление и изумление, когда я увидел там свою жену, сидящую с вурдалаком! Затем оба они, вурдалак и моя жена Амина, принялись выгребать из могилы останки свежего покойника и, вырывая из трупа куски мяса, пожирать их! При этом моя жена пребывала в отличном расположении духа и болтала со своим товарищем. Однако я стоял на таком расстоянии от них, которое не позволяло расслышать, о чем они говорили. Но достаточно было и зрелища, представшего передо мной, чтобы задрожать от ярости. Когда эта парочка насытилась мертвечиной, кости были брошены в яму и опять засыпаны землей, чтобы могила приобрела прежний вид. Я не стал дожидаться завершения их омерзительного свидания и поспешил домой25.
О ужас! Амина оказалась гулем! Со временем этих персонажей все чаще идентифицировали с существами женского пола. Как бы то ни было, даже в рамках адаптированного для западного читателя текста, каким является общеизвестный пересказ «Тысячи и одной ночи», Амина предстает пожирательницей мертвой плоти, наравне с многочисленными подобными созданиями, известными в разных культурах. Но ее никак не назовешь воскресшим мертвецом. Все же миф о вампире явно не
