нужно было никаких особых разрешений или писаных законов, касающихся эксгумации тел и дальнейшей расправы над ними: эти ритуальные действия не вызывали вопросов, местные делали так всегда, из века в век. И потому именно беспокойство австрийцев по поводу всех этих древних обычаев и законодательные запреты подогрели феномен под названием «вампир» и довели его до пароксизма: стараниями австрийской администрации вампиры, как заметил Вольтер, «уподобились древним мученикам» и «чем больше их сжигали, тем чаще их находили»41. Одной этой насмешкой Вольтер поражал сразу две цели – и Церковь, и правительство Габсбургов. Снижая пафос, философ добавил: «Трудность состояла в том, чтобы определить, кто все же вкушает пищу в могиле: душа мертвеца или его тело. В конце концов решили, что и то и другое. Нежные и нежирные блюда – безе, взбитые сливки и сладкие фрукты – были для души; жаркое же входило в рацион тела»42. Вроде бы выяснили, теперь можно и вздохнуть с облегчением.
Почему у Петара не получилось?
Представители западной городской культуры и новые правители носили розовые очки. Не снимали их и создатели популярных историй. Сквозь затуманенные линзы смотрели они на эти странные явления, происходившие на приграничных территориях, и по-своему пересказывали их, адаптируя под западноевропейских городских читателей – и в культурном, и в лингвистическом аспектах. Кстати, зачастую в создании историй про вампиров участвовали и переводчики. Арнольда Паоле, ставшего знаменитым вампиром, скорее всего, звали Арнаут Павле или как-то так, что, по мнению специалистов по ономастике, указывало на человека, не принадлежавшего к общине. «Арнаутом» турки-османы именовали любого выходца из Албании, и потому к носителю такого имени местные жители могли относиться с некоторым подозрением. Выходит, вполне вероятно, что кричать – неистово, будто живой, в тот миг, когда ему вырывали сердце, мог Паоле-албанец. Такая версия, кстати, объясняет его происхождение из «турецкой части Сербии»43.
Также переиначили и имя Петара Благоевича – еще одного беспокойного мертвеца, восставшего в 1725 году, за несколько лет до событий в Медведже. Австрийцы на свой лад дали ему имя Петер Плогоевиц (Peter Plogojowitz). Модель повествования была одинаковой, только на этот раз страшная история случилась в сербской деревне Кисильево, как обычно на границе с Османской империей. Но вот в чем дело. Автор печатного текста с очередной яркой новостью о вампирах по причинам, о которых теперь можно только догадываться, поместил историю не в Сербию, как оно должно было быть, а… в Венгрию44. Именно с этой первой неточности (за которой последовала ошибка с Медведжей) Венгрия приобрела в представлении западных читателей образ земли, избранной живыми мертвецами. Словно для венских газетчиков все, что не было Австрией, непременно было Венгрией. Как бы то ни было, в Кисильеве
за восемь дней девять человек – молодых и пожилых – умерли от болезни, длившейся ровно сутки. В последние минуты жизни они публично заявили, что вышеупомянутый Петер Плогоевиц, который уже десять недель как пропал без вести, пришел в их дома, когда они спали, навалился на них и принялся душить. Жители деревни были очень встревожены и не сомневались в этих предсмертных словах, особенно после того как жена покойного Плогоевица, сообщив, что ее муж явился к ней и попросил дать ему опанаки*, спешно покинула Кисильево и переехала в другое место45.
Конечно, жители Кисильева знали, что нужно делать в тех случаях, «когда в мирную жизнь вмешиваются существа, которых они называют вампирами». И это, кстати, было первым появлением слова «вампир» в печатном документе, имевшем хоть какое-то распространение, если не считать единичного случая в Mercure Galant в 1693 году46. Стоит ли удивляться, что все в Кисильеве требовали поднять тела и понять степень их разложения. Жители деревни попросили местного священника и имперского провизора Эрнста Фромбальда присутствовать при эксгумации. Последний был ошеломлен такой просьбой и «сначала не одобрил ее, сказав, что сперва следовало бы должным образом уведомить администрацию и выслушать ее высокое мнение»47. Словом, ситуация показалась ему чрезвычайно странной и он не хотел связываться со всем этим и брать на себя ответственность.
Однако местные жители ответили, что участие администрации попросту загонит их в угол и, чтобы избежать верной гибели, они вынуждены будут покинуть деревню. Мы бы добавили: со всеми вытекающими. Ведь, как видно из подобных эпизодов, оставленные дома провоцировали беспорядки и грабежи. Всегда находились те, кто пользовался малодушием людей и даже специально сеял страх, чтобы разграбить имущество покинувших деревню, да еще и обвинить их во всех мыслимых грехах48. Фромбальд наконец решил вмешаться:
Я отправился в деревню Кисильево вместе со священником из Градиски, осмотрел эксгумированное тело Петера Плогоевица и убедился в следующем: во-первых, я не обнаружил ни малейшего следа того запаха, который характерен для мертвых тел, во-вторых, само тело, за исключением частично распавшегося носа, было во всех отношениях свежим49.
Но и это не все. На губах Петара была алая кровь, что восприняли как еще одно доказательство его посмертной проклятой жизни. Это воспламенило негодование присутствовавших, и уже никто не мог их остановить:
Ярость людей сделалась больше их страха, и мужчины вырезали острый кол, чтобы вонзить его в тело покойного – в самое сердце. Как только оно было проколото, из него хлынула свежая кровь. Ровно такая же, какая полилась изо рта и ушей. Кроме того, при этих обстоятельствах имело место одно животное проявление [wilde Zeichen], которое, ради приличия, я не стану описывать. Наконец, следуя своей обычной практике in hoc casu*, они сожгли вышеупомянутый труп до пепла.
Посмертная эрекция – вот что имел в виду засмущавшийся Фромбальд, сообщая о непристойном «животном проявлении». Глядя на ту ситуацию из нашего времени, феномен подобного фаллического состояния можно было бы объяснить по-разному. Например, его могло вызвать разбухание пениса вследствие разложения. Или механическое воздействие, обусловленное положением тела. Или, собственно, пронзание тела колом, конечно не отличавшееся хирургической точностью. Впрочем, стоит упомянуть, что в то время уже существовали научные труды, в которых подробно описывались остаточные жизненные показатели у мертвых тел50.
Но Фромбальд будто оцепенел в тот момент, и ему было не до научных трудов. Еще бы – оказаться в таком хаосе меж двух огней, не зная, какую позицию занять: угодить ли кричащей толпе или с уважением отнестись к законам и священному страху перед смертью.
В конце концов, были же письменные источники, где значилось, что отлученные от церкви могли быть эксгумированы и изъяты из освященной земли. А также допускалось, что тела ведьм и еретиков можно сжигать51. Но, даже изучив сборники законов, Фромбальд бы не нашел ничего, что могло бы касаться останков благочестивых людей, которые, хотя и вели себя безупречно до самой смерти, после кончины не желали лежать без движения и гнить в земле. На самом деле – и Фромбальд, вероятно, даже не подозревал об этом – в 1693 году врачи Сорбонны уже получали запрос от польской общины на юридическое и медицинское заключение по аналогичному инциденту в их краях. Молодая девушка, находясь в подавленном состоянии, заявила, что несколько раз к ней являлся дух (spiritus) ее покойной матери. В ответ на эти жалобы в общине решено было поднять тело из могилы (оно, понятное дело, оказалось раздутым и багровым), отрезать покойнице голову и вырвать ей сердце. После такого обряда барышня стала чувствовать себя гораздо лучше. Однако же возникал вопрос:
