того же проклятия, запустив, как сказали бы сегодня, цепную реакцию смертей и воскрешений. Другими словами, Фромбальд не выражал явного беспокойства по поводу распространения своего рода чумы, возникающей оттого, «что павший вампир за короткий срок заражает все прочие тела, похороненные на том же кладбище»64. Эта мрачная история со счастливым концом, казалось, исчерпала себя: следующая публикация в Wieneriches Diarium являла собой банальный список крещеных, то есть новорожденных в Вене. Посыл был ясен: жизнь всегда побеждает смерть.
Флюкингер, напротив, аналитически подошел к расписыванию партитуры хора своей вампирской трагедии: он перечислял имена, возраст, профессии тех, кто подвергся вампиризму, а также в деталях описывал степень сохранности их тел. Его риторика и объем информации – будь она правдивой или нет – создавали ощущение достоверности истории. Он так ярко и детально описал произошедшее, что мертвые будто ожили и сделались настоящими главными героями на сцене событий. Живые же обитатели деревни в его рассказе казались невзрачными, невыразительными тенями. Таким образом, Медведжа предстала перед глазами читателей как изрытая вдоль и поперек деревня Арнольда: шипя, точно забытый на огне чайник, он лежал в могиле со вспоротым брюхом, и над ним самодовольно стояли с колом в руках бездельники-односельчане, а ведь еще сорок дней назад он тихонько выпивал с ними в местном трактире; предстала Медведжа и как печальная земля, где жила Милица: отощав от голода, после смерти она раздобрела и порозовела – вероятнее всего, напившись крови соседей, ни разу при ее жизни не предложивших ей куска хлеба; запомнили эту деревню и как место последнего упокоения Станы: несчастная молодая женщина натерлась вампирской кровью и утащила в могилу ребенка, которого носила под сердцем65. Медведжа – это страшное место, где были похоронены и другие вампиры: те, чьи тела впоследствии предали огню. Но совершенно неясно, был ли положен конец этому местному апокалипсису, ведь случай, описанный Флюкингером, судя по всему, не единственный. Казалось, солдаты тьмы готовились к наступлению. И кому-то из них непременно удастся спастись в грядущей битве, чтобы потом преспокойно вернуться. Даже спустя годы.
В «Visum et repertum» были представлены все сюжетные элементы, способные вызвать тревожное любопытство: чем же закончится эта история? Вдобавок ко всему она носила несколько интимный, доверительный характер – из‑за попытки личной интерпретации, из‑за сомнений, противоречий и вопросов, поднятых автором. Эта история являла собой не одно только сухое перечисление фактов, которые были установлены «офицерами, не заинтересованными в поддержке народных верований». Именно поэтому Glaneur Historique, опубликовавший лишь выдержку из доклада Флюкингера, открыто обратился к научному сообществу, предложив ученым и врачам прокомментировать ситуацию, как недавно они уже сделали это, рассматривая случай на кладбище Сен-Медардо в Париже. Там, среди надгробий, некие женщины из общины верующих корчились, будто в сильных спазмах, и рвали на себе одежду у могилы дьякона Франсуа де Пари. Они совершали ритуалы – нередко сопряженные с физической болью и, по мнению очевидцев, неблаговидные, полагая, что за этими действиями последуют чудесные исцеления66. Из-за жалоб благодетельных горожан по указу короля кладбище было уже месяц как закрыто, и все надеялись, что вмешательство научного сообщества поможет разобраться с этим хаосом, воцарившимся между жизнью и смертью.
Что ж, очевидно, Просвещение могло бы стать преградой на торжествующем пути вампиров и уже через несколько недель никто никогда бы и не вспомнил, что в какой-то газете встречал странное слово «вампир». История, рожденная в Glaneur, в нем бы и закончилась. И люди могли бы перестать запирать двери на все замки и ложиться с вилами у кровати. И все бы наконец вернулись к спокойному сну. Не подозревая, что именно во снах и таится погибель.
Глава третья. Сродни сновидениям
Инкубы и ночные кошмары
А на третий день ты умрешь
Вдруг посреди ночи раздался яростный стук в дверь. Святые угодники! Это же Джуре Грандо, истинный frappeur, или, проще говоря, «стучащийся мертвец», как называл его в своей классификации персонажей историк и специалист по литературе о призраках Клод Лекутё1. Если Джуре Грандо стучал кому-то в дверь костяшками пальцев, это означало только одно: обитателей дома, который выбрал призрак, постигнет несчастье. О да, этот Джуре был бестелесным духом, что под покровом ночи приходил к дверям родственников, друзей и знакомых, призывая их в царство мертвых. Так, по свидетельству одного литератора, проведшего детство в Греции, в некоторых регионах страны «жители, если кто-то позовет их ночью, никогда не откликаются с первого раза»2. Живые – те настойчивые: они постучат еще раз. Мертвые – нет.
Можно и вовсе не отвечать – что верно, то верно. Затаиться. Притвориться невидимым. Однако в нашем случае такая хитрость, скорее всего, не сработает. Если кому-то не посчастливилось услышать стук призрачных костяшек, такому человеку следовало готовиться к худшему. Причем страшное пророчество сбывалось в течение недели. Несколько похоже на историю с юными героями знаменитого фильма ужасов «Звонок» (2002): сначала они смотрят некое видео на кассете, затем раздается телефонный звонок и голос маленькой девочки предупреждает их, что они исчезнут через неделю. «Семь дней», – жутковато произносит девочка. Своеобразная цифра-маркер, которая, как мы видим, часто появляется в подобных историях. Однако цифры – всего лишь символы. И в некоторых балканских легендах смерть приходит за героем на третий день после первой встречи с ним. На третий же день и Христос вернулся на землю из царства мертвых. Из мира, куда без вздоха и сожаления темные двойники света уводят тех, кому бы еще жить и здравствовать на земле3.
Джуре Грандо Алилович был не только «стучащимся мертвецом», но и, по мнению некоторых, первым настоящим вампиром. Тем, кто по праву носил это звание. Такой факт придал ему значимости и выделил среди прочих сущностей, упомянутых в своеобразном генеалогическом списке, который составляли в течение многих лет после кровавого Рождества в Медведже. Считается, что начиная с Джуре мертвые становятся другими. Проверим, так ли это на самом деле.
Судя по документам, первоначально для обозначения Алиловича все еще использовалось слово «призрак» (Gespenst). Но все же это не дымка, не туман, не дух, а самый что ни на есть Джуре во плоти. История с его участием случилась в истрийском Кринге – он же итальянский Коридиго, в ту эпоху входивший в состав герцогства Крайна, а ныне городок в Хорватии. В год Господа нашего 1672‑й Джуре завел одиозную привычку стучаться в двери порядочных горожан4. Проблема заключалась в том, что Джуре уже шестнадцать лет как отдал богу душу. И те несчастные, в чьи дома он стучался, зачастую умирали в считанные дни. Но все это, разумеется, не касалось его вдовы, которая даже пожаловалась в местный магистрат, что покойный, чей пыл не остыл и в холодной могиле, возжелал лечь с ней. Исполнить обязанности супруга, так сказать, – и притом не один раз.
Представители магистрата созвали нескольких бесстрашных соседей, напоили их и сказали, что на них возлагается великая ответственность – искоренить зло, ведь этот Георг или Джуре Грандо уже умертвил многих честных людей, живших по соседству, и каждую ночь являлся в спальню к своей вдове. Добровольцам поручили выследить беспокойного ночного странника и положить конец его злодеяниям. Их было девять человек, вооруженных распятием и с фонарями в руках. Вскрыв могилу, они обнаружили труп нежно-розового цвета. Он будто бы смеялся над ними, и рот его был раскрыт. Воинственные охотники за привидениями до такой степени испугались, что за несколько секунд разбежались
