из мусульманской традиции. Однако не все так просто. Определенный штрих в это османское дело вносят документы, с которыми Монтегю Саммерс просто не мог быть знаком. Речь о юридических источниках, таких как, например, «вампирские фетвы».
В исламском праве фетва – это юридическое решение по какому-либо делу, вынесенное муфтием, то есть экспертом по шариату – исламскому праву. В данном случае речь идет об Эбуссууде-эфенди, который жил в XVI веке и прославился как «великий муфтий Сулеймана Великолепного». Человек, судя по всему, хитрый и себе на уме. Во всяком случае, об этом можно судить по его ответам на вопросы, связанные с возвращенцами с того света. Очевидно, что, войдя в контакт с православным населением Балканского полуострова, османские правители столкнулись с беспрецедентными случаями оккультного характера и обратились по этому поводу к великому муфтию. Вопросов было три. В первых двух фетвах Эбуссууд напоминает, что если нечто существует, то оно, очевидно, не может быть вне ведома Бога. Закон же человеческий не позволяет осквернять труп, даже вернувшийся на землю. Тем не менее, отвечая на третий вопрос, муфтий, кажется, в конце концов уступает, разрешая древнюю практику пронзания сердца, обезглавливания и сожжения. Однако одобрена эта практика была не без сопротивления, потому что не все эксперты поддержали ее. Важно также отметить, что муфтий говорит только о возвращенцах-немусульманах26. Правда, в начале XVIII века в тех же землях были случаи, когда и правоверных мусульман обвиняли в возвращении с того света27. Однако эти запоздалые свидетельства уже не могли стать серьезным доводом для вывода об экзогенном происхождении феномена28. Австрийцы привыкли к мысли, что страшная эпидемия распространялась от православных к мусульманам. Проще говоря, от греков к туркам. А не наоборот29.
Империализм и его «сотворенный дикарь»
Все зависело от того, кто получал доступ к коммуникации. И с какими опасениями и ожиданиями он вступал в общение с местными жителями30. В этих пустынных землях, населенных славянскими православными народами, которых в немецком языке без разбора называли Rätzen*, трупы уже давно поднимались из могил, чтобы терзать оставшихся в живых – тех, кто из‑за тягот и лишений зачастую выглядел истощеннее и бледнее самих восставших покойников. Однако такие новости, как правило, не выходили за пределы отдаленных общин, где и происходили эти странные события. Время от времени о них сообщал какой-нибудь местный хронограф-летописец или турецкий лейтенант, сподобившийся после сбора податей без особого интереса составить письменное свидетельство о том или ином происшествии31. В подобных записях, к примеру, зафиксирован случай 1662 года, когда османский магистрат небольшой венгерской деревни после соответствующего прошения разрешил посмертную казнь женщины, обвиненной в колдовстве, мотивируя это тем, что, будучи христианкой, неверная в любом случае попадет в ад32.
Кто знает, сколько бы еще так продолжалось. Но политическая ситуация вмешалась в привычный уже порядок вещей. Итак, в эти края пришли австрийцы. Они придерживались «бинарных» взглядов на природу вещей, проще говоря, считали, что человек бывает живым или мертвым, а не тем и другим одновременно, как это иной раз случалось у местных жителей, и единственное, что полагалось умершему телу, по мнению австрийцев, было разложение. С их приходом все в этих местах, можно сказать, перевернулось с ног на голову. И вот уже раздраженный теолог, не стесняясь в выражениях, пытался методами аристотелевской логики проанализировать столь новые и необъяснимые для западных европейцев явления:
Похоже, эти варварские народы и в самом деле утверждают, что вампир одновременно может находиться и в могиле, как прочие мертвецы, и вне могилы, преследуя живых. Однако свидетельства местных жителей настолько противоречивы, что, по словам иных, вампиры в одно и то же время находятся и в земле и на ней, а другие настаивают, что кровопийцы покидают кладбище, чтобы совершать набеги на живых, но после, если на то будет их воля, возвращаются в свои гробы. И от их желания зависит, обретаются они среди мертвых либо среди живых33.
Так и зародилось это дело о вампирах. После нескольких неудачных попыток прозвучать во всеуслышание вампирская история, возможно даже вопреки запретам государственных администраторов, попала на страницы журналов и газет с самыми большими тиражами на континенте34. А затем перекочевала и в книги, которые разлетались тысячами копий. И возник скандал, на одной стороне которого были вампиры, на другой – сила разума. «Что это еще такое? – восклицал Вольтер. – В нашем XVIII веке мы всерьез говорим о вампирах? После трудов Локка, Шефтсбери, Тренчарда, Коллинза; при господстве д’Аламбера, Дидро, Сен‑Ламбера, Дюкло – верят в вампиров, и преподобный отец Огюстен Кальме… издал и переиздал историю вампиров с согласия Сорбонны <…>!»35
Да, поистине, рационалисты негодовали. Но что это были за люди? Разумеется, все они – империалисты. Только вот память у них короткая, а ведь им бы стоило помнить, что они тоже в свое время разделяли подобные верования – например, в демонов, инкубов, призраков и прочих. И потому с этой точки зрения вампиризм следует рассматривать как вездесущий и всепроникающий «феномен-оккупант»36.
Нельзя упускать из виду, что австрийцы, несмотря на свои экспансионистские намерения, занимали эти территории всего около двадцати лет, да и то значительную их часть они потеряли в результате Белградского договора 1739 года. И, пожалуй, вполне уместным будет предположить, что, если бы в этот период не возникло такого сенсационного, такого медийного случая, как с Медведжей, европейский миф о вампирах никогда бы не сформировался, а вместо вурдалаков на сцену снова бы вышли призраки, только, возможно, более причудливые и экзотичные. И в этом смысле вампир не что иное, как «сотворенный дикарь», в нашем случае – мертвый. Таковым его воспринимал изумленный габсбургский империализм, который, обнаружив в своем «новом мире» нечто невиданное, явил его образ всем вокруг, наделив дикарской необъяснимой природой37. Упомянем здесь и гипотезу о том, что европейцы опасались возможной «колонизации наоборот»: дескать, они, носители цивилизации, рискуют погрязнуть в неведомых болезнях, а также – помимо воли – перенять чуждые традиции и взгляды. Выходит, тот, кто находился под властью империи, исподволь, будто троянский конь, мог проникнуть на самые священные ее территории и преподать ей жестокий урок38.
Стоит подчеркнуть, что то был страх именно перед иным – скрытым, неизведанным миром, но вовсе не сомнение в собственном имперском статусе или в том, что в юго-восточных регионах кто-то может не захотеть присутствия новых хозяев. И потому не похоже, будто австрийцы как-то особенно беспокоились о том, что «появление вампиров сродни сопротивлению самой земли, которая вздымалась и воплощала волю народов против порабощения со стороны Габсбургов»39. Да и так называемые рацы вряд ли хотели, чтобы мертвые восстали вместе с ними или даже вместо них против оккупантов. Они лишь просили, чтобы новые власти позволили им избавиться от исконного зла так, как они всегда это делали, – без лишней суеты и формальностей. Однако в ситуацию вмешались бюрократические нестыковки между центром и периферией. А еще – стремление к дисциплине, о которой османы даже не помышляли, и желание навести на юго-восточных территориях «полицейский» порядок, как того требовали новейшие принципы камерализма40. По сути, если бы администрация не запрашивала письменного, да еще и юридически оформленного протокола по каждому подозрительному случаю, вопросы и проблемы могли бы и дальше решаться, как это и происходило годами, – в рамках отдельных общин, управляемых исключительно местными властями, будь то гражданскими или религиозными.
В итоге практика применения городской административно-правовой логики к сельским обычаям сделалась чем-то поистине чудовищным с точки зрения местного населения. Можно сказать, выросла в настоящего монстра. В прошлом здесь не
