репортёру, что до того, как его место занял более молодой Зейбот, он был "официальным "Борманом" города"[1395].
После ареста Штангля Визенталь использовал свой писательский тур по Соединенным Штатам весной 1967 года, чтобы продвигать не только книгу Убийцы среди нас, но и свои теории о Бормане. Беглец, утверждал он, "использует пять или шесть имен… у него много друзей и денег. Я получаю сообщения о нём одновременно из двух мест, слишком удалённых друг от друга, чтобы предположить, что это был всего один человек"[1396]. Визенталь подразумевал, что Борман использовал двойника, что казалось ему гораздо более правдоподобным, чем возможность того, что он стал жертвой дезинформации или что его информаторы просто видели похожих на рейхсляйтера людей. Охотник за нацистами был готов поделиться с доверчивыми журналистами подробностями некоторых невероятных из часто комичных встреч свидетелей с Борманом. Визенталь рассказал, как одна женщина случайно встретила Бормана в автобусе в Сан-Паулу: "Я заметила его среди пассажиров и крикнула по-немецки: "Здравствуйте, господин Борман, как приятно снова вас видеть. Борман укоризненно посмотрел на меня, затем повернулся и вышел из автобуса"[1397]. Даже если бы этот человек не был бывшим высокопоставленным нацистом, его реакция на общительную женщину, возможно, была бы понятна. Визенталь рассказал другому журналисту, что у него даже есть фотография Бормана, гуляющего с собакой по улицам Асунсьона, но, к сожалению, "в данный момент мы ничего не можем сделать"[1398]. С каждым новым интервью Визенталь делал все более сенсационные заявления, часто противоречившие тому, что он говорил журналистам ранее. Приехав во Францию в октябре того же года, он рассказал в интервью на радиостанции, что знает врача Бормана и даже некоторые из вымышленных имен, которые тот использовал. "Когда возникает опасность, — сообщал Визенталь, — Борман пересекает реку Парана и перебирается в Парагвай, где существует множество немецких колоний"[1399]. К началу 1970-х годов след оборвался, и Визенталь рассказал журналисту, что последняя "достоверная" информация, которую он получил, относится к 1969 году и указывает на то, что Борман находился в бразильском городе Ибируба, опять же недалеко от парагвайской границы[1400].
По иронии судьбы, именно Визенталь больше всего пытался опровергнуть измышления Ладислава Фараго. Явно раздражённый тем, что кто-то бесцеремонно вторгся на "его территорию", Визенталь заявил, что эта история — не что иное, как попытка дискредитировать Хуана Перона. "Либо это так, либо вся история — ложь от А до Я, — заявил он. — Но в обоих случаях это может быть ложью. Я очень скептически к этому отношусь". Визенталь заявил, что бросил вызов Фараго, предложив ему предоставить убедительные доказательства. "Если у вас есть контакты с аргентинской секретной службой, вам должны были быть предоставлены отпечатки пальцев Бормана. У меня есть отпечатки пальцев Бормана, и у западногерманских властей тоже. Мы могли бы в течение 48 часов установить, является ли ваш человек Борманом"[1401]. Визенталь даже осмелился отвергнуть историю Фараго, назвав её всего лишь очередной из длинной череды недоказанных свидетельств. "Я очень, очень скептически отношусь к этому, поскольку с момента окончания войны было около 25-30 ложных сообщений о Борманах", — сказал он, скромно игнорируя тот факт, что многие из них были выдуманы им самим.
"Так много ложных сообщений было, потому что у этого человека такое обычное лицо… В Мюнхене или Франкфурте вы встретите на улицах десяток человек с таким же лицом"[1402]. Несколько дней спустя позиция Визенталя ужесточилась. "Это блеф, — сказал он. — Нацистская подпольная организация снова и снова… сливает множеству журналистов дезинформацию"[1403]. Визенталь так и не раскрыл, как ему, в отличие от журналистов, удавалось избегать подобных уловок и как он мог определить, действительно ли это был Борман, а не просто подставное лицо.
Пока самопровозглашённые эксперты по делу Бормана вели ожесточённые спор, устами прокурора Франкфурта Иоахима Рихтера прозвучал голос разума. Когда его попросили прокомментировать историю Фараго, Рихтер вздохнув спросил: "Что, опять?", и рассказал, что дело Бормана насчитывает уже 35 томов. "Каждая проверенная нами история оказалась неправдой, — говорил он, — или осталась просто неподтвержденной историей". Хотя Рихтер держал дело Бормана открытым, он твёрдо подозревал, что человек, которого когда-то называли "Вельзевулом дьявола", с 1945 года погребён под улицами Берлина[1404]. Подозрения Рихтера подтвердились раньше, чем он мог предположить, потому что 7 декабря 1972 года рабочие в Берлине обнаружили два костяка возле станции Леертер, которые вскоре были идентифицированы как скелеты Бормана и врача Гитлера Людвига Штумпфеггера. 9 февраля 1973 года доктор Хайнц Шпенглер, директор Западноберлинского института судебной медицины, заявил, что менее рослый из двух скелетов определенно принадлежит Борману. "Мы доказали это вне всякого сомнения", — сказал он. Шпенглер пояснил, что зубы совпадают с зубами на эскизе, сделанном дантистом Бормана Хуго Блашке в 1946 году, а также видны следы сломанной ключицы, полученной в результате несчастного случая во время верховой езды в 1939 году[1406].
Рихтер официально объявил о смерти Бормана на пресс-конференции во Франкфурте 11 апреля. Однако днём ранее журнал Stern опубликовал статью, в которой содержалась информация из этого объявления, что вызвало много споров во время официального оглашения. Симон Визенталь предположил, что за утечкой стоял сам Рихтер, и осудил его за сговор с журналом. Франкфуртский прокурор, перед переполненным журналистами со всего мира залом, излил свою злость на охотника за нацистами:
Вы предоставили нам лишь расплывчатую информацию без каких-либо конкретных имен, адресов и дат — фактически, подсказки, которые оказались бесполезными для нашего расследования. С другой стороны, господин Йохен фон Ланг из журнала Stern тесно сотрудничал с нами и сыграл важную роль в раскрытии дела, предоставив бесценные факты[1407].
Естественно, об этом выпаде широко не сообщалось, поскольку в тот день главной новостью была смерть Бормана, а не смерть репутации Визенталя. Также выяснилось, что ни один из журналистов, интервьюировавших охотника за нацистами, не спрашивал его о многочисленных несбывшихся утверждениях Визенталя, и они продолжали воспринимать его как некий авторитет, несмотря на то, что его сообщения за последние несколько лет оказались явной ложью. Вместо этого Визенталь проявлял своего рода снисходительное великодушие и выражал своё мнение так, будто оно имело больший вес, чем вся деятельность западногерманской правовой системы. Он похвалил "несомненную серьезность" расследования и сказал, что должен "принять доказательства, собранные с немецкой тщательностью, но у меня есть сомнения, основанные исключительно на личных чувствах"[1408].
Хотя Борман был явно мертв — и ДНК-тест в 1998 году развеял даже завуалированные сомнения Визенталя — он продолжал жить как персонаж литературного поджанра. Ещё до того, как его останки были обнаружены, дело Бормана послужило основой для многих остросюжетных романов. В 1954 году в романе Бэзила Хиттера Акт насилия (Act of Violence) "Коричневый кардинал" появляется
